Отрывок из романа

И пришли на место, называемое Голгофа, что значит «Лобное место». Почему оно так называлось не знал ни сотник, ни легионеры, ни зеваки, столпившиеся вокруг креста. Спроси любого и он ответит тебе: «Деды наши от дней, когда вошли в землю обетованную так называли сеё место, и мы так называем». Здесь, на Голгофе и совершались иерусалимские казни. Это было небольшое возвышение, пригорок, больше походивший на лысину какого-нибудь иерусалимского старца из ревнителей, потерявшего волосы, но прятавшего соразмеренное сочетание разума и расчета под нарочитой аккуратностью головного убора, чем на лоб вора, прелюбодея или колдуна, осужденного по Закону на очищение через смертельные муки. Сюда, за ворота великого города выводили благочестивые мужи иудейские сотни лет насильников, мужеложников, тайных слуг Ваала и побивали их каменьями до смерти. Здесь, на древе позора, казнили преступников и воины кесаря. Нет для Иудея более унизительной казни, чем смерть на проклятом древе, со времен Авессалома. А и поделом вам, богохульники да развратники. Пусть кровь ваша не мешается с пасхальной кровью агнецев, текущая Кедроном, не оскверняет святой земли святого Храма. Иначе возопили бы закалаемые ягнята, да что ягнята, храмовые камни возопили бы к Богу, да не будет святыня поругаема!

Сегодня на крестах позора трое. Все бунтари, разбойники и убийцы. Все без сомнения достойны такой смерти. Особенно этот, что посредине. На него сегодня старейшины иудейские выменяли ублюдка Иисуса Варавву. Варавва сей психопат, убивал из удовольствия и впредь убивать будет, и на его голову рано или поздно падет тень древесного проклятья. Но его обменяли вот на того, чей крест нынче увенчан безумными письменами: «Царь Иудейский» Царь! Ха-ха-ха! Царь, въезжающий в предпасхальный Иерусалим на рабском животном. Царь, дающий страже схватить себя без боя, царь, умирающий смертью грязного раба и прелюбодея. Нет, не получит терзаемая его душа утешения в сострадании и жалости собравшихся зрителей. Жалок и смешон безумный его бунт, презрения достойно его сумасшествие. О, Мессия, грядущий избавитель Израиля от рабства пришлых язычников, доколе будут терпеть дети Авраама и Исаака, Моисея и Иисуса Навина рабов-самозванцев? Доколе будет гнев Господа Бога изливаться дождем и зноем на головы верных? Мы ли виноваты, что приняли раба рабов за царя царей? Наша ли вина, что ожидание грядущей свободы и возвеличивания над всеми языческими землями и народами кипит в иудейских умах сильнее струй Иордана, прыгающих с валуна на валун? Пусть же скорее сдохнет сей раб. Или нет. Пусть мучается, пусть сполна вкусит горечь и сладость мук стоящей на коленях Иудеи. Пусть из ран на руках и ногах его вместе с кровью текут слезы и пот избранного, возлюбленного от Адама и Евы до окончания веков народа! Ну, что же ты, мессия, царь иудейский, сын Божий. Что же стенаешь ты посреди грязных извращенцев, ничуть не отличаясь от них презренных и проклятых. Что же не спасут тебя ангелы Божии, что же не спасешь себя ты сам? Сойди же с креста, мнимый Христос, уврачуй раны свои. Молчишь? Молчишь?! Мы, дети и внуки детей и внуков исхода, мы в четырнадцатый день священного месяца авива, оставив пасхальных агнецев истекать кровью, пришли сюда в надежде на новый исход и новую пасху, на грядущую гибель всех новых фараонов во всех Вавилонах и Римах. Но мы видим лишь гибель умалишенного самозванца в корчах и стонах. И нет исхода, кроме исхода из земли Египетской, и нет пасхи, кроме пасхи Закона, и мы видим только то, что видим!

Так рассуждали, злорадно взирая на муки казненных большинство зевак, пришедших на Голгофу, действительно оставившие отобранных для пасхальной трапезы ягнят во дворах своих домов с перерезанными шеями, подвешенными за ноги. Кровь животных ручьями бурлила по улицам великого города, сливаясь в Кедроне, отчего не понятно было: либо это кровь залила чистые струи потока, либо это пресная вода пытается хоть как-то разбавить текущую широкой рекой кровь. И среди этой массы любопытствующих выделялась одна явно желающая быть неприметной фигура. Это был человек в серых, переходящих в черное, одеяниях. Лицо его скрывал совсем уж черный капюшон. И эта попытка спрятаться на испепеляющей жаре под темно-серое и черное, наверняка служило странному человеку черную службу. Во всяком случае, многие на его месте уже давно получили бы тепловой удар. Ни мрачные одежды, ни тайна капюшона не смогли бы укрыть от проницательного глаза внимательного наблюдателя, если бы таковой нашелся бы сейчас на Голгофе, ту явную заинтересованность и вырывающееся из под черной ткани нетерпение с каким следил за мельчайшими подробностями казни этот странный тип. Страсти под матерчатой тайной кипели космические. Когда фарисейские авторитеты наперебой закричали распятому Иисусу, странно, самозванца из Назарета тоже звали Иисусом, как и изверга-душегуба Варраву, на которого его обменяли судьи, действительно, странно, так вот, когда в задыхающееся, дергающееся на кресте тело «царя иудейского» полетели камни насмешек и издевательств, черный незнакомец замер, весь превратившись во внимание. Казалось, он готов остановить само время, если казненный и впрямь только попытается спасти себя, сойдя с позорного орудия казни. Но крестные муки продолжались и черный человек едва не прыгал от удовольствия. Что там творилось в серой его душе – не берусь судить, но если бы было возможно приблизиться ушами к темной тени под капюшоном, то, если только очень хорошо прислушаться, можно было бы услышать такой диалог двух неведомых голосов, далеким эхом отражавшихся под пустотой черной ткани:
- Нет, назоретянин, ты бессилен. И тысячи твоих витиеватых фраз не стоят теперь одного единственного гвоздя, вбитого в твои смиренные руки. Ты червь, ты раб. Я! Я – властелин этого мира и миллиардов других миров! Ты проиграл, сын плотника.
- Почему же ты все еще боишься меня, сын погибели?

- Кто?! Я?! Я ничего не боюсь! Я всесилен.
- Боишься. Потому и пришел сюда из царства духов злобы поднебесной, чтобы самому лично видеть эту казнь.
- Да! Казнь! Казнь!! Или ты не знаешь, что казни кончаются смертью? Или ты забыл, что скоро, очень скоро сюда явится она – верная моя слуга. И все. Все! Ты проиграл. Проиграл!!
- Мне жаль тебя, сын зари. Трусость и злоба плохие спутники для победителя.
- Что?! Ты жалеешь меня? Пожалей себя. Это не я, а ты, ты сейчас повис, как прокаженный проклятый изгой на древе позора. Это в тебя плюют эти жалкие, ничтожные людишки, ради которых ты отказался во время оно от власти, которую я мог тебе дать, от могущества, которое ты мог получить от меня, от чудотворений, которым бы я научил тебя. Ты отверг союз со мной, ты пришел отнять у меня эту грязь, этот прах, именуемый человеками и что? Как же отплатили тебе эти ничтожества? Они истязали тебя, они плевали в тебя, они требовали, слышишь, требовали, всем миром требовали, казнить тебя, и они казнили тебя и ждут теперь с нетерпением твоей смерти. Ну, что молчишь? Молчишь, глупый учитель. Наконец-то ты понял, что проиграл. Смотри. Смотри, пока глаза твои еще могут различать свет. Смотри, как радуются эти люди, как поносят тебя, как смеются над тобой. Смотри!

И вдруг тишина на бесконечно долгое мгновение заглушила жар неведомого диалога. Перестали ворковать горлицы, светло-голубые сизоворонки остановили свой полет над волшебными садами пышных роз, даже кружащие голову ароматы цветущих апельсиновых и гранатовых деревьев на миг словно перестали быть частью этого удивительного порядка Божьих творений. Несчастный на среднем кресте вдруг приподнял голову и чистым хрустальным звоном луговых колокольцев, незапятнанным первородством родившегося лесного родника, журчанием водопада от тающего высокого в горах ледника отправил по сердцам иудеев, римских легионеров, кесаря в далеком вечном городе, ученых, колдующих над строением атома и тайнами генов, первопроходцев далеких звездных дорог, творцов симфоний и романов, несколько слов, от которых затрясся черный человек, едва не падая оземь от непонятной дрожи: «Отче! Прости им, не ведают ибо, что творят». Да, боялся, боялся темный незнакомец распятого сына плотника, даже на кресте, на древе презренном висящего боялся. Слов его боялся, мыслей. Что чудеса! Чудеса и он может делать. Летать по воздуху, извергать огонь, вызывать дождь и бурю, устраивать землетрясения и потопы, срывать с небес звезды и читать чужие сны. Но вот так, чтобы одной фразой, одним словом без видимых усилий заставлять природу, само мироздание из свирепого всемогущего селевого потока обращаться в покорный, целебный минеральный ключ… Незнакомец до сих пор не может объяснить волшебство, тайну слов назаретянина. Как страшный сон будоражит черное нутро ярчайшие подробности неких деяний бродячего учителя. Ну вот, например, шел он из Капернаума в один из тех замечательнейших дней, когда жадность, корысть и златолюбие, накинув черные змеи веревок на горло должников и взаимцев, душат и тех и других с одинаковым наслаждением. Когда мытари готовы отнять у должников не только имущество, и детей, и жен, и матерей, но даже души несчастных, а должники, ради отсрочки платежей, готовы красть у более слабых, и побивать и убивать их. Шел Иисус, совершив очередное свое чудо, пусть неприметное для черного незнакомца, но вполне объяснимое. И вот у дороги сидит мытарь. Злой и бесчестный. Сегодня он потрудился на славу и слезы несчастной вдовы, обреченной на голодную смерть, и крики двух сирот, чей удел теперь скитания и рабство, и проклятия старика, оставшегося без крыши над головой – ничто не трогало окаменевшее сердце сборщика податей, любимца черного человека. Но мимо шел Иисус и, поравнявшись, на миг обратил взор свой на благодушествующую твердыню. И было в том взгляде нечто такое, что заставило вздрогнуть мытаря. Ни ненависть, ни осуждения, ни злоба и гнев, ни жалость не тронули бы сейчас многолетнюю черствость долга. Но взгляд этот мгновенный излучил то, отчего вздрогнул и стоявший чуть в стороне черный незнакомец. Глупые люди называют это любовью. И тогда сын плотника, не хотевший обращать камни в хлеб, не хотевший лицезреть у ног своих все царства мира сего отчетливо сказал мытарю… Всего три слова. «Ступай за мной». И все. И пошел своей дорогой. Но, как трещина он сильнейшего землетрясения размывает каменную твердь гористых пород, так прошла трещина через всю душу жалкого сборщика податей, открыв ему на мгновение сладкую перспективу следования за сумасшедшим учителем: вместо дурманящих вкусом и ароматом царских яств с праздничной трапезы – черствый хлеб и ключевая вода, вместо пухово-облачного рая свежего белья на подушечно-перинном ложе – земляная постель с камнем под голову, вместо золотого и бриллиантового дождей, изливающихся на спину, плечи и шелковые локоны – вонючие плевки на гноящиеся раны и завшивленные космы, вместо дворца кесаря – крест распятия. Но велика, велика сила слов назаретянина. Трех, коротких и кротких слов, заставивших мытаря оставить деньги помощникам, разрушивших сладкие мечты о реальной благополучной карьере и пустившего нового ученика Иисуса в добровольный путь через ненависть мира к призрачному царству любви. И в страхе бежал в тот миг от жутких этих слов черный человек. В никуда, в забытье, в небыль.

Всю мощь, всю громаду неутоленной, неуемной своей злобы готов был бросить он на этого сына человеческого, с момента рождения Его в хлеву среди коров и баранов. Готов был, но не мог. Невероятное, необъятное, необъяснимое смирение прозрачной стеной настоящего царского величия ограждало Его от таранов порока, камнеметных орудий честолюбия, беспощадных стрел зависти, разящих ударов жадности и эгоизма. Бессилен был черный властелин. И мало того, боялся, панически боялся простых, не высокопарных слов бродячего учителя, мечтая, если только можно приписать сатане умение мечтать, лишь об одном, чтобы навсегда, навеки, до скончания всех видимых и невидимых миров затихли, разбившись о холод и равнодушие палестинских камней горящие, жгучие, жгущие правдой слова Иисуса. Вот почему с таким нетерпением ждал он смерти назаретянина. Но тот был еще жив и по-прежнему сковывал необъяснимым страхом своего противника.