Повесть о Петре (Звереве), архиепископе Воронежском, Священномученике Соловецком

Год назад, на Светлой седмице, я гостила в Т., у известного тамошнего краеведа В.И. Д-ва. Его квартиру на втором этаже старого деревянного дома вполне можно было бы назвать «церковно-археологическим кабинетом», где на правах хозяйки обреталась старина. В красном углу висел список с редкого и необычного по виду местночтимого образа Казанской Божией Матери, перед которым горела лампадка, украшенная по бокам головками херувимов. Под иконой красовался подзор из парчи с потускневшей от времени золотой вышивкой — работа безвестных сестер давно разрушенного Т-ского Вознесенского девичьего монастыря. А с фотографии на стене смотрела на нас последняя игумения этой обители, сгинувшая в Гулаге… На полках громоздились книги с кожаными корешками, а также альбомы и папки с чудом уцелевшими документами минувших времен. Все эти свидетели и свидетельства давнего и недавнего прошлого нашли приют в квартире В.И., который охотно рассказывал о людях и событиях, с которыми они были связаны. Причем, надо сказать, что он был очень ярким и увлекательным рассказчиком, у которого всегда находилось для меня что-нибудь новенькое.

Так случилось и на сей раз, когда В.И. извлек с полки папку, где лежало несколько изрядно помятых и загрязненных листков, вырванных из школьной тетрадки в косую линейку и исписанных выцветшими от времени и расплывшимися чернилами¹. По его словам, он обнаружил их случайно, в мусорной куче на месте снесенного старого дома. По некоторым сведениям, содержавшимся в записях, В.И. приблизительно датировал их концом шестидесятых годов. С первых же строк я поняла, что с ними стоит ознакомить и вас. Поэтому, с разрешения В.И., ниже я привожу их текст почти целиком.

* * *

«…я видел его всего несколько раз. А разговаривал с ним только однажды или, скорее, дважды. Но эти встречи изменили меня настолько, что я, можно сказать, стал другим человеком. Кем я был раньше? Человеком, жившим лишь своей наукой, своей семьей, своим умом, мерившим все с позиций своего рационализма. Я рассчитал свою жизнь на годы вперед и неуклонно осуществлял задуманное. Писал книгу, в которой обобщал свой многолетний врачебный опыт, надеясь передать его молодым коллегам. А потом был тот донос, следствие и — Соловецкий лагерь. Жизнь кончилась. От самоубийства меня удерживал лишь животный страх перед смертью.

И вот тогда-то я впервые увидел этого человека. Он шел по дороге, ведущей к монастырскому кладбищу. Ее было очень хорошо видно из окна кельи, где жили мы, врачи из санчасти. Каждый вечер с кладбища раздавался печальный звон колокола, и туда тянулись люди. Кто — в лагерной одежде, кто — в рясах и подрясниках. Иные плелись, едва передвигая ноги и опираясь на палку… Их лиц я не различал. Может быть, именно поэтому они казались мне мертвецами, собиравшимися на панихиду по самим себе. Ведь я догадывался, что это — бывшие архиереи, священники, монахи. Но странно, что я, став тогда безразличным ко всему, почему-то их — ненавидел. К чему лгать — да, тогда это было именно так. Мне казалось безумием так цепляться за своего выдуманного Бога-Спасителя, Который на самом деле не может никого спасти. В том числе и тех, кто продолжает слепо верить в Него даже на краю могилы.

Так вот, как-то раз, провожая их глазами, я заметил человека в священнической одежде, с посохом в руке. Вроде бы, внешне он не отличался от тех, остальных. Но все же в нем было что-то особенное. Что именно? Даже сейчас мне сложно назвать это одним словом. Спокойствие? Достоинство? Величие? Скажу одно — в его высокой, худощавой, почти бесплотной фигуре чувствовалась такая внутренняя сила, что я спросил у стоявшего рядом доктора В-ского:

— Кто это?

И услышал в ответ:

— Это владыка Петр, архиепископ Соловецкий.

Так я в первый раз увидел этого человека. И таким он останется в моей памяти, пока я жив.

* * *

…мой коллега В-ский сам был сыном то ли священника, то ли дьякона, и от своей веры, за которую он и попал в лагерь, никогда не отказывался. Заметив мой интерес к личности „архиепископа Соловецкого“, он охотно рассказал все, что знал о нем. А знал он достаточно много, поскольку был родом из Нижнего Новгорода, где тот в свое время служил епископом. Надо сказать, что здесь меня ожидало разочарование — биография этого архиерея, сына московского священника Константина Зверева, показалась мне типичной историей русского поповича из многодетной семьи, выросшего при храме и сызмальства игравшего в церковную службу, как другие дети играют в войну или в казаков-разбойников. Потом были гимназия, учеба в Московском университете, затем — в Казанской духовной академии, постриг, рукоположение во иеромонахи, несколько лет работы в духовных семинариях и настоятельства в двух монастырях. В 41 год — епископская хиротония… Вот, пожалуй, и все. Но я не поверил, что его жизнь сводилась лишь к этому. Должно же было быть в нем что-то еще. То, что позволяло ему с таким спокойствием и достоинством держаться там, где сокрушилась не одна воля и угас не один разум. И я решил, что непременно разгадаю эту тайну.

Потом доктор В-ский вспоминал, что в тот день он впервые заметил блеск жизни в моих глазах…

* * *

…лишь много позже я смог увидеть за всеми этими фактами из жизни архиепископа Петра нечто другое, куда более значимое. То, что этому человеку постоянно приходилось совершать свой жизненный выбор. И он всегда избирал самый трудный путь. Так было, когда он, вчерашний гимназист, решал, чему посвятить себя — светской науке или служению Богу. А потом окончательно закрепил свое решение принятием монашества и священства. Причем этот выбор — однажды и навсегда — он сделал, когда ему было всего 22 года, и впереди еще только открывалась жизнь — такая долгая и заманчивая… Епископом же он стал в 1919 г., когда в России уже бесчинствовали богоборцы. Между прочим, став Нижегородским викарием, он поселился в монастыре, где за несколько месяцев до этого они расстреляли епископа. Безусловно, он понимал, что впереди его ждет подобный мученический путь. Не всем оказывалось под силу пройти его до конца. А он выстоял.

Впоследствии я встречался с несколькими людьми, знавшими Владыку Петра. Записываю то, что особенно запомнилось из их рассказов.

В молодости, еще будучи настоятелем Белевского монастыря (Тульской епархии), он часто встречался с оптинскими старцами. Почитал преподобных Амвросия и Серафима Саровского. Не раз бывал в Дивеевской обители, у блаженных Прасковьи (Паши) и Марии Ивановны. По образному выражению рассказчицы: „сидел у их ножек“. В свою очередь, старцы посылали к нему людей для духовного руководства. А одна из дивеевских юродивых, кажется, Прасковья Ивановна, подарила ему холст из собственноручно спряденных ниток, из которого он сшил себе погребальное облачение. Надо сказать, что блаженные, будучи прозорливыми, смотрели не на сан и звание своих посетителей, а на то, что у них на душе. И вели себя с ними по-разному. Рассказывали, что вышеупомянутая Мария Ивановна сочинила частушку про одного архиерея, который-де пошел разгуливать по улице в красных штанах. Кто посмеивался, а кто и возмущался, пока не случилось то, что было дано предвидеть только ей — тот архиерей примкнул к обновленцам, „красным попам“, что помогали богоборцам разрушать Церковь. А вот Владыку Петра, который всегда помнил и почитал Марию Ивановну, она привечала и давала ему советы. Как говорится: „сердце сердцу весть подает“, а святые узнают тех, кто близок им по духу.

Или еще такая история. Уже став епископом (Нижегородским викарием), он жил в старинном, если не сказать — древнем, монастыре. И вот, перед ранней Пасхой кто-то из прихожан заметил, как некто в подряснике убирает снег на монастырском дворе. А, подойдя поближе, с изумлением увидел, что это — их епископ. Оказалось, что он решил к Пасхальному крестному ходу привести в порядок двор, и лично занялся этим. В другой раз, устроив уборку в соборе, Владыка Петр первым взобрался под потолок с ведром и тряпкой в руке… Вроде бы, это мелочи. Но в них как нельзя лучше виден характер этого человека — он подавал пример своим духовным детям не столько словами, сколько своими делами, и первым шел туда, где было трудней, считая себя не „владыкой“, а пастырем. Запомнилось из прочитанного где то: „величие — дитя смирения“ ².

Рассказывали, что он никогда не сокращал Богослужений и не любил, когда это делали другие. Однажды, отслужив всенощную в храме, где имели обыкновение не прочитывать полностью положенных по уставу кафизм, сказал настоятелю: „Почему не любишь царя Давида? Люби царя Давида“. Сам он всегда служил чинно и истово, а поэтому и долго, не допуская того, чтобы дело Божие совершалось с небрежением. И удивительно, что эти многочасовые службы вовсе не отпугивали людей, а, наоборот, привлекали, так что храм всегда оказывался полон. Между прочим, пели на них не профессиональные хористы, а сами прихожане. Вообще, Владыку Петра очень любили именно простые люди — крестьяне, рабочие. И еще — дети, которым он всегда рассказывал что-нибудь из Священной истории или житий святых. А иногда — о каких-нибудь забавных и поучительных событиях из собственного детства. Например, как он, мальчишкой, втайне от строгого отца, решил научиться курить. И как Бог не допустил его войти в храм после выкуренной папиросы. И, слыша, как из-за закрытых дверей раздается его любимое великопостное песнопение, он сидел и плакал на пороге, как изгнанный Адам — у райских врат…

Говорили, что он обладал даром утешать людей и ради них готов был пожертвовать последним. Так было во время голода в Поволжье, когда он делал все, что мог, чтобы помочь голодающим. Хотя сам в ту пору нуждался в самом насущном… Но, когда речь шла о защите веры, этот добрый и жертвенный человек становился бескомпромиссным. Поэтому его так ненавидели и богоборцы, и их пособники-обновленцы. В итоге — четыре ареста, ссылка в Туркестан, а потом — Соловецкий лагерь. Бывало, что даже от одного страха перед тюрьмой и возможной расправой люди отрекались от сана или переходили к обновленцам. Он же остался верен Богу до конца.