(повесть из времен императора Александра Севера¹)

«Христианами делаются, а не рождаются» (Тертуллиан)²
«Добро и зло местами не поменялись: что прежде, то и теперь…» (Д. Толкиен)³

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Улыбка смерти

Братья и друзья мои! Завершая путь земного странствия, решил я поведать вам о своих приключениях. Вернее, об одном, самом главном из них, без которого жизнь моя оказалась бы совсем иной. Или, скорее, вовсе не была бы жизнью. Ибо Господь наш Иисус Христос — это «путь и истина и жизнь» (Ин. 14, 7). Так пусть же свидетельством тому станет мой рассказ.

…Это случилось, когда я приехал в Рим. Вернее, вернулся туда после длительной отлучки. Ибо, хотя по рождению я — римлянин, мало того — римский гражданин⁴, я не был в родном городе более двенадцати лет. Из Рима меня увезли семилетним ребенком. Потому что моя мать, госпожа Хрисия, пожелала, дабы я, подобно ее отцу, деду и прочим мужчинам из ее рода, восходившего, по преданию, к самому Гиппократу (да что там! к самому Эскулапу⁵), стал врачом. Именно поэтому она и отправила меня на свою родину, остров Кос, в ученье к одному из тамошних асклепиадов⁶, Аристарху, который приходился ей родным братом. Что до отца моего… впрочем, о том поведаю позднее.

Срок моего учения близился к концу, когда я получил письмо от матери с просьбой поскорее вернуться к ней. Ибо, как писала она, близится срок ее отшествия. Надо сказать, что в последние годы жизни матери ее письма стали какими-то странными. Прежде каждое из них она начинала словами: «да хранят тебя боги»⁷, прежде всего — Асклепий (будучи гречанкой и дочерью асклепиада, она называла этого бога не Эскулапом, а Асклепием, как это принято в ее народе). Теперь же она вместо этого писала: «и да поможет тебе Бог»… не Юпитер, не Аполлон, не Эскулап, а некий неведомый Бог, Которого она не называла… Да только…к чему лукавить? — в ту пору я был юн…совсем как вы сейчас, почитывал Лукиана Самосатского⁸ и над богами посмеивался. Да и как иначе? Ведь разве не правду пишет Лукиан, что, сколько существует на свете народов — столько и богов. Причем самых разнообразных. Так что «скифы приносят жертвы кривому мечу, фригийцы — Месяцу, эфиопы — Дню, персы — огню, а египтяне — воде,…в Мемфисе чтут богом быка, а в других местах — ибиса или крокодила, кошку или обезьяну…» Опять же, я хорошо помнил, как Тит Лукреций Кар⁹ писал о том, что если бы кони могли изобразить своих богов, то те наверняка имели бы гривы, хвосты и копыта. Судите сами, мог ли я после этого всерьез верить в богов? Так что все упоминания о них в материнских письмах лишь пробегал глазами… А зря. Но и об этом потом…

Тем не менее, я сразу понял, что скрывается за словами матери об ее скором отшествии… И поспешил домой. Увы, когда я приехал, ее уже месяц как не было в живых…

Несколько дней по приезде я только и делал, что бродил по нашему дому и вспоминал, вспоминал… Да я был уже взрослым человеком. Но тогда я чувствовал себя одиноким, покинутым ребенком. Не раз я заходил в покои матери. Почему-то мне казалось, что она не умерла, а просто отлучилась куда-то, но вот-вот снова вернется домой. Увы, из той страны, куда ушла моя мать, не было возврата… И горше горького мне было видеть покинутый ткацкий стан, аккуратно застеленное ложе с горкой пестрых подушек, оставленный на столе свиток, так и оставшийся недочитанным… И сознавать, что я опоздал — навсегда.

Потому-то я не сразу заметил ЭТО. Странный знак, начертанный в головах ее ложа. Одна буква. Греческая «тау». Или наша римская «т»¹⁰. Но что она означала? Этого я никак не мог понять. И долго и напрасно ломал голову, пытаясь понять, отчего этот знак появился над изголовьем моей матери, и что он может означать.

А ведь разгадка была так проста, так проста! Как проста истина. Только я в ту пору был слишком далек от нее…

* * *

…Когда я наконец-то успокоился, то решил навестить Аттилиев. Ведь это были давние друзья нашей семьи. Мало того: единственная дочь Гая Аттилия Кальва¹¹ — Аттилия Ромула (впрочем, близкие чаще звали ее просто Ромулой) — была моей невестой. А я — ее женихом. Разумеется, этот выбор за нас сделали родители. В ту пору мне было семь лет, а Ромуле едва исполнилось четыре года. А потом нас разлучили на целых двенадцать лет… Мне оставалось лишь гадать, как сейчас выглядела моя невеста… Впрочем, ее покойная мать, Марция Рема, была редкостной красавицей. Отчего-то я был уверен, что моя невеста сейчас столь же прекрасна собой. И очень хотел увидеть ее. Ведь сейчас во всем Риме у меня не было никого ближе, чем эта девочка…нет, эта девушка — моя невеста Аттилия Ромула.

Каково же было мое изумление, когда я переступил порог некогда шумного и роскошного дома Аттилия Кальва! Сперва он показался мне нежилым. Куда девалась висевшая при входе клетка с пестрым попугаем, который, раскачиваясь на жердочке, встречал каждого гостя оглушительным криком: «пр-ривет»? И где чернокожий великан-привратник Африкан с его добродушной физиономией и белозубой улыбкой во весь рот? Почему мозаичный пол покрыт толстым слоем пыли и мусора? Почему…

Едва войдя в атриум¹², я замер в недоумении. Потому что роспись, когда-то украшавшая его стены, бесследно исчезла. Вот и оборвалась еще одна нить, связывавшая меня с моей семьей. Потому что эти стены когда-то расписывал мой отец.

Он был художником. Более того — знаменитым художником. Его работы украшали дома знатнейших и богатейших людей Рима. Отца называли вторым Апеллесом¹³ и засыпали заказами и деньгами. Говорили, будто боги, люди и животные на его картинах и фресках нарисованы так, словно еще миг — и они оживут. И это было правдой.

Вот и на фреске, которую мой отец делал для атриума Аттилия Кальва, боги, пирующие на Олимпе, выглядели совсем как живые люди. Полунагие небожители и небожительницы, возлежа среди цветов в самых живописных позах, обнимали друг друга и пили нектар из переполненных чаш. На них с высоты своих тронов смотрели Юпитер с Юноной¹⁴ и нежно улыбались друг другу. У их ног с кувшином в руках сидел юный Ганимед, готовый по первому зову своего господина вновь наполнить ему чашу. Не замечая, что из наклонившегося кувшина сладкой струйкой течет на землю нектар… И остается лишь протянуть руку, чтобы вкусить этот напиток богов, делающий человека подобным богам…

Нечастный отец! Он слишком гордился своим даром. И хотел быть не «вторым Апеллесом», а первым из всех художников былого и грядущего. Он надеялся достичь этого с помощью восточного зелья, что погружает человека в причудливые сны наяву… как же эти сны посмеялись над ним, превратившись в кошмарную явь! Его картины становились все более и более страшными, так что вызывали уже не восторг, а ужас. Прежние почитатели и заказчики оставили отца. Он потерял рассудок. И, когда его безумие стало очевидным и опасным, мать поспешила отправить меня на Кос. А сама осталась с ним. Через четыре года от начала своей болезни отец умер. Мать пережила его на восемь лет…

Последнюю встречу с отцом мне никогда не забыть. В это время он уже превратился из некогда знаменитого художника в забытого всеми безумца. И затворился своей спальне. Он отказывался от еды и не хотел видеть никого из людей. Даже мою мать. И с бранью гнал ее прочь, когда она приносила ему пищу и пыталась уговорить его хоть немного поесть. Я догадывался, что отец что-то рисует. Ведь и прежде, еще будучи здоровым, он за работой забывал о сне и еде. Неудивительно, что я сгорал от любопытства увидеть его новую картину. И однажды осмелился заглянуть к нему.

Отец в тунике, заляпанной красками, стоял лицом к стене. А на ней уходила под воду гибнущая Атлантида. Статуи богов летели с пьедесталов прямо на головы тем, кто взывал к ним. Люди, еще миг назад занятые своими делами, в ужасе бежали, видя, как под их ногами разверзается земля, сбивая с ног и затаптывая друг друга. Мать закрывала собой перепуганных детей. Юноша тащил на себе престарелого отца. Но рядом вор снимал драгоценное ожерелье с шеи бездыханной женщины, а мускулистый мужчина в одежде воина за ногу стаскивал с коня девушку с перекошенным от страха лицом. А вдали беззаботно веселились разряженные люди, еще не ведая о приближении смерти… Я замер в ужасе. И в этот миг отец обернулся ко мне. Его лицо было искажено безумием, глаза лихорадочно сверкали:

— Смотри! — прохрипел он, хватая меня за плечо. — Смотри! Это смерть! Смерть!

Я с криком вырывался из его рук. Но отец, продолжая выкрикивать «это смерть!» тащил меня к страшной картине… Я очнулся в атриуме, на полу. Надо мной склонилась мать и смачивала мне лицо водой из бассейна…

Больше я никогда не видел отца. Но с тех пор в страшных снах я вновь и вновь видел гибель Атлантиды. Смерть, перед которой бессильны людские мольбы, и от которой не спасают даже боги… Именно поэтому я боялся заходить в покои отца. Ибо знал — там — смерть.

* * *

Простите, что я отвлекся. Хотя вся эта история имеет непосредственное отношение к моему рассказу. Почему — поймете потом. А пока вернусь к тому, на чем остановился.

Итак, я стоял посреди атриума в доме Аттилия Кальва и в растерянности пялился на голую стену на месте отцовской фрески. И вдруг за моей спиной раздался чей-то голос:

— Ты кто такой? Чего тебе тут надо? А ну, пошел прочь!

Я обернулся и увидел, что слева от меня стоит некто весьма неказистой внешности. На вид лет сорока, полный, лысый, с надменным выражением на бледном одутловатом лице, в помятой шелковой тунике¹⁵ без пояса, покрытой жирными пятнами. Он держался нагло, как часто держатся рабы или вольноотпущенники, пролезшие в господа. Разумеется, я решил проучить этого выскочку. Какое право он имеет грубить мне, асклепиаду и римскому гражданину! Да еще в чужом доме. Ведь хозяин этого дома — Аттилий Кальв. Так что мой долг напомнить зарвавшемуся рабу, кто в доме хозяин… Я смерил незнакомца нарочито презрительным взглядом и произнес:

— Я Луций Цестий Секунд, врач. И пришел к хозяину этого дома, господину Аттилию Кальву.

— Здесь хозяин я. — парировал незнакомец.

Я растерялся. Что случилось? Неужели я по ошибке зашел не в тот дом? Нет, это было исключено. Впрочем, возможно, Аттилий Кальв купил себе новый дом и перебрался туда? Жаль, что придется спрашивать этого наглеца, куда переехал прежний владелец сего жилища…

— Здесь хозяин я. — повторил тот, словно давая понять, что я тут лишний.

— А где господин Аттилий Кальв? — спросил я, уже не обращая внимания на его высокомерный тон. Боги, что же с ним могло случиться?

— Он умер. — процедил негостеприимный хозяин…или все-таки человек, выдающий себя за хозяина…

— А госпожа Аттилия Ромула? Его дочь? — настаивал я. Потому что сердце подсказывало мне — с Аттилиями случилось какое-то несчастье. Отец Ромулы умер. Но что произошло с нею?

— Ее больше нет. — произнес незнакомец. — А теперь убирайся прочь. Не то…

Он трижды хлопнул в ладоши и в атриум вошли двое угрюмых широкоплечих рабов. Не говоря ни слова, они направились ко мне. И я поспешил удалиться. Ибо понял главное: если я хочу что-то разузнать о судьбе Ромулы, мне придется делать это самому. Мало того — мне нужно торопиться. Похоже, с нею случилось какое-то несчастье. Так разве могу я бросить в беде свою невесту?

* * *

Прежде всего я решил проследить за домом Аттилиев. Иначе говоря, выяснить, кто в нем живет. Почему-то я не верил, что наглый коротышка действительно является его хозяином. Зато был убежден: ему хорошо известна судьба Ромулы. Более того — он имеет самое непосредственное отношение к исчезновению девушки. И, проследив за ним, я смогу отыскать свою невесту и помочь ей.

Я поручил слежку за домом двум самым верным своим рабам, которые были со мной на Косе. А сам отправился в гости к Руфу Альбусу. Ибо кто, как ни он, смог бы сейчас рассказать мне, что произошло с Аттилиями? И посоветовать мне, что делать дальше.

Мы с Руфом дружили с детства. Потому что жили по соседству. Правда, затем его отец приобрел новый, более богатый и просторный дом. Теперь нас с Руфом разделяло несколько улиц. Но разве такой пустяк мог положить конец нашей дружбе? Да я бы ради Руфа отправился даже в Африку или Скифию! И знаю — он сделал бы то же самое ради меня.

Родители Руфа были очень богаты. Правда, злые языки поговаривали, будто родоначальником Альбусов был галльский раб¹⁵, который, ловко обманывая господина, сумел наворовать у него денег на собственный выкуп. После чего открыл на окраине Рима, так сказать, веселый дом, положив тем самым начало богатствам рода Альбусов. Надо сказать, что отец Руфа, Марк Альбус, и не думал скрывать подобные семейные предания. Более того, гордился предприимчивостью своих предков, сумевших подняться от рабов до римских граждан в третьем поколении. «Часто в лачугах рождаются великие люди»¹⁷ — говаривал он. Мало того — Марк Альбус был совершенно лишен той чванливости, которая отличает богачей. В этом Руф походил на своего отца. Ему было безразлично, что по сравнению с ним я — бедняк. И что он — римлянин, а я — грек. Ведь это — сущая мелочь для настоящей дружбы.

Я застал его дома, за утренним туалетом. Руф восседал на стуле, среди цветных подушек, а пожилой раб брил ему правую щеку. Увидев меня, Руф просиял:

— Кого я вижу! Поди прочь, Сабин, потом закончишь… Луций, дружище, неужели это ты? Ого, как ты вырос! Как же я рад тебя видеть! Слушай, твой приезд непременно надо отметить! Завтра…нет, сегодня же! Я в честь тебя такой пир устрою! Эй, позвать сюда Диомида! Пусть к вечеру приготовит такое угощенье, чтобы столы ломились! Эх, и отпразднуем же, дружище! Хоть что-нибудь новенькое…

Удивленный этими словами, я взглянул ему в глаза…такие глаза я видел у тяжелобольных или смертельно уставших от жизни людей… Но Руф не производил впечатление больного. Или мне это только показалось?

— Что с тобой, друг? — спросил я его. — Ты нездоров?

— Здоров. — вздохнул он. — Куда уж здоровее… Только вот скука одолела. Надоело все: хоть собакой вой… Слушай, а давай пойдем сегодня в Колизей! Там будет представление. Сперва — бои гладиаторов. А потом покажут «Месть Медеи»¹⁸. Ну, помнишь, когда она решила отомстить царевне Главке, дочери Креонта, разлучившей ее с Язоном? И послала Главке заколдованную одежду, которая загорелась, едва та ее надела. А потом пламя еще и на Креонта перекинулось… Главкой будет одна преступница. Патрицианка, между прочим. Об этой истории сейчас весь Рим говорит. Представляешь, Луций, она связалась с одним рабом. И ради него отравила свекра, мужа и ребенка. А раб-то этот — хромой урод, который ей в отцы годится… Вот теперь она и будет Главкой, а ее любовник — Креонтом. Что ж, злодеям — по заслугам¹⁹. Интересно, подожгут на них одежду или она как-нибудь сама загорится? Впрочем, есть такой состав, который сам воспламеняется. Неинтересно…

По правде сказать, мне совершенно не хотелось видеть, как будут заживо сжигать женщину, пусть даже и преступницу. Поэтому я решил отговорить Руфа от похода в Колизей:

— Послушай, друг, давай побудем вместе. Разве нам не о чем поговорить за двенадцать лет? Колизей подождет. Да и пир — тоже. Разве дружеская беседа — не самое лучшее из яств? Вдобавок, хотел тебя спросить…

— Пожалуй, ты прав. — отозвался Руф. — А все-таки вечером я устрою пир в честь твоего возвращения. Заодно и познакомлю с кое-кем из своих приятелей. Думаю, они будут не прочь полечиться у потомка самого Гиппократа. Что до вопросов — прибереги их до завтра. Чем могу — помогу. Сегодня же будем праздновать нашу встречу. А пока готовят пир, отправимся-ка мы с тобой в термы Траяна²⁰. Это недалеко от Колизея. Не бывал? О-о, это стоит видеть! Не бани, а чудо!

И со вздохом добавил:

— Хоть развлечемся…

* * *

Термы и впрямь оказались великолепными. А после них нас ждал обещанный Руфом пир. Его повар Диомид постарался на славу: мне отродясь не приходилось ни видать, ни едать подобных яств. Тут были и гусиная печенка, и жареные сони с устрицами, и свиное вымя, начиненное морскими ежами, и жаркое из верблюжатины… И все это под разнообразными соусами, под каленское, а также воспетое еще Горацием «щедрое и крепчайшее» цекубское, вина²¹.

— Ах, ка-акое прекра-асное вино! — донесся до меня певучий женский голос.

Я отвлекся от беседы с пожилым патрицием, который с увлечением повествовал мне о симптомах своей болезни. Боги, как же я мог не заметить такую красавицу! А ведь она возлежала совсем рядом, слева от меня! Высокая прическа причудливой формы, кудряшки, свисающие на лоб, сверкающие глаза, коралловые губы, щеки, рдеющие нежнейшим румянцем, полные белые руки, унизанные золотыми браслетами… Как же она прекрасна! Но кто она?

— Похоже, ты незде-ешний… — промурлыкала загадочная красавица. — Мне тебя-а пре-ежде не приходилось ви-идеть… Ты иностра-анец, да?

— Нет. — признался я. — Я римский гражданин. Просто я долго жил в Греции. Но теперь вернулся домой.

— Ах, как интере-есно! — восхитилась незнакомка. — И что же ты там де-елал, в Гре-еции?

— Учился на врача. — признался я.

— О-о, как же это замеча-ательно! — красавица одарила меня чарующей улыбкой. — Наверное, ты очень бога-атый, да-а? А как тебя зову-ут?

— Луций Секунд.

— А меня… Впрочем, это нева-ажно. Пусть для тебя я буду Мирта-алис…

Мирталис! Это имя звучало, как музыка, как ее певучая речь. Оно опьяняло, как вино, дурманило, как ее духи. Мирталис!

— Позволь пригласить тебя в го-ости. Послеза-автра. Надеюсь, мы приятно проведем вре-емя, мой милый Лу-уций…

О, конечно, конечно! Боги, как же она прекрасна!

Увы, в этот миг я совсем забыл о своей невесте Ромуле. В моем сердце царила прекрасная, обольстительная, несравненная Мирталис!

Так моряк, зачарованный пением сирен, не замечает, что ведет свой корабль навстречу смерти…

* * *

— Кто она? — спросил я Руфа, как только мы остались одни.

Он с недоумением уставился на меня.

— Это ты о ком?

— О ней… — произнес я, не решаясь произнести вслух сладкозвучное имя очаровательной Мирталис.

Его ответ возмутил меня до глубины души:

— Ты говоришь о той пройдохе, что липла к тебе? Неужели она тебе понравилась? Право слово, дружище, я думал, что ты умней…

— Как ты смеешь так говорить, Руф? А еще друг называешься!

— Вот потому я тебе это и говорю, Луций, что ты мне друг! Если уж ты хочешь найти себе подружку, ищи ее в другом месте. Да, помнится мне, у тебя была невеста… А от этой особы держись подальше. Она из тех продажных красоток, что красят волосы в синий цвет²², только рангом повыше. Прежде она вокруг старика Аттилия увивалась. А, как он умер, перебралась к Марку Цинциннату. С ним она сюда и заявилась. Он от нее без ума. Осыпает ее подарками, и даже купил ей дом по соседству с собой. А я, не будь Марк мне другом, ее бы и на порог не пустил. Интересно, что ей от тебя понадобилось? Она знает, кого выбирает.

Увы, я был слишком очарован красотой Мирталис. А потому пропустил мимо ушей упоминание об Аттилии Кальве. И не поверил ни единому слову Руфа. Судя по всему, он был предубежден против Мирталис. Или, вероятнее всего, просто-напросто ревновал меня к ней. Ведь она почтила своим вниманием не его, а меня… Но, так или иначе, а вечер был испорчен. Мы холодно расстались. И я решил, что больше не переступлю порог дома Руфа Альбуса. Человек, который посмел так плохо отозваться о Мирталис, не может быть моим другом!

* * *

Когда я вернулся домой, была уже ночь. Однако после всех треволнений минувшего дня мне было не до сна. Первым делом я позвал к себе рабов, следивших за домом Аттилия Кальва. Они доложили мне, что в течение дня оттуда не выходил никто. Зато в полдень туда пожаловала какая-то женщина в сопровождении восьми рабов, которые несли ее лектику²³. Лица ее было не разглядеть, потому что она прятала его под шалью²⁴. Незнакомка пробыла в доме довольно долго. Когда же отправилась восвояси, один из рабов, по имени Сильван, решил проследить за нею. И выяснил, где она живет. А также запомнил характерную примету — створки ворот ее дома украшены бронзовыми головами Медузы²⁵.

Между прочим, Сильван оказался на редкость смышленым малым. И догадался расспросить нищего, сидевшего на углу той самой улицы, где находился дом Аттилия Кальва. За пару монеток попрошайка сообщил ему кучу интересных вещей. А именно: что загадочная гостья посещает этот дом еще с тех времен, когда Аттилий был жив. Бывало, она даже оставалась там на ночь… Вскоре после того, как она зачистила к Аттилию Кальву, старик слег, а потом и вовсе отправился в царство Плутона²⁶… Однако и после этого она продолжает посещать его дом. Хотя сейчас в нем живет новый хозяин. Какой-то толстяк… не то родственник, не то друг покойного. По слухам, Аттилий Кальв назначил его опекуном своей дочери до тех пор, пока она не выйдет замуж. И этот новый хозяин сразу же заменил всю прислугу…куда девались прежние рабы, не знает никто. А новые молчат, как рыбы. Поэтому никто не знает, как зовут этого загадочного родственничка, и откуда он мог взяться. Тем более, что всему Риму известно: род Аттилиев сошел на нет и окончательно угаснет, если единственная дочь покойного Аттилия Кальва умрет бездетной.

Что до Ромулы, то она продолжает жить в отцовском доме. Хотя почти не покидает его стен. А, если куда и выходит, то не одна, а в сопровождении какой-то старухи. Эта же старуха прогоняет прочь всех, кто пытается навестить Ромулу. Поскольку, по ее словам, «госпожа не желает никого видеть». Похоже, бедная девочка сломлена горем. Ведь кто мог подумать, что такой здоровяк, как Аттилий Кальв, вдруг ни с того, ни с сего заболеет? А потом и вовсе умрет. Неудивительно, что несчастная так убивается. Ведь она так одинока, так беспомощна…

После этого рассказа я готов был немедленно мчаться на помощь своей невесте. Однако что я мог поделать сейчас, когда на дворе стояла ночь! Поэтому решил, по примеру Фабия Кунктатора²⁷, «торопиться медленно», и подождать до утра. Пока же — хорошенько выспаться.

Увы, мои надежды оказались напрасны. Лишь под утро я смог забыться сном. И во сне увидел Ромулу — бледную, исхудавшую. На шее у нее была веревка, словно у пленницы или рабыни. Она с плачем простирала ко мне руки, умоляя спасти ее. Я бросился к ней…и моя невеста упала в мои объятия — мертвой. Потому что на шее у нее была не веревка, а ядовитая змея. И в тот миг, когда наши руки соединились, она ужалила Ромулу. У той змеи была голова Мирталис…

* * *

Наутро я вместе с Сильваном отправился к дому Аттилия Кальва. Ибо хотел лично удостовериться в том, что он мне рассказал вчера вечером. И попытаться увидеть Ромулу. Если, конечно, на то будет воля судьбы. Или, коль угодно, богов.

Мы расположились возле небольшого фонтана в виде льва, из пасти которого в выщербленный мраморный бассейн, журча и переливаясь на солнце, стекала струйка воды. Между прочим, фонтан этот находился поблизости от жилища Аттилия Кальва. И всякий, пожелавший выйти из дома, или, напротив, войти в него, непременно прошел бы мимо нас. Чтобы не вызвать ничьих подозрений, а также, дабы скоротать время, мы принялись играть в монетку²⁸ (не забывая при этом бдительно следить за домом). Действительно, редкие прохожие, услышав наши возгласы: «корабли или головы?», сразу же утрачивали к нам всякий интерес. В самом деле, стоит ли обращать внимание на двух молодых людей, занятых игрой в монетку? Право слово, есть вещи и поважнее…

Солнце еще не успело подняться высоко, как из ворот дома Аттилия Кальва вышли две женщины, закутанные в длинные темные шали. Одна из них, судя по походке вперевалку, была старухой. Что до второй… сердце подсказало мне — это — Ромула.

Разумеется, проще всего было дождаться, когда они подойдут ближе. Но я не мог больше тянуть. Я должен был немедленно увидеть свою невесту, должен был узнать, что с ней случилось. И, забыв о всех мерах предосторожности, я бросился к ней:

— Ромула! Здравствуй, Ромула!

Она вздрогнула. Потом подняла голову… Боги! Откуда эти запавшие щеки, эти черные тени под ее ввалившимися глазами? Почему она смотрит на меня с таким страхом? Отчего она, богатая наследница Аттилия Кальва, одета бедно, как рабыня?

— Ромула! Ромула! Ты узнаешь меня? Это же я, Луций Секунд! Твой жених!

На ее бледном лице появилась робкая улыбка. Вернее, тень улыбки:

— Лу-уций… это ты… А мне сказали, что ты…

Она протянула ко мне руку, словно желая убедиться в том, что наша встреча — не сон. Но тут…

— Не смей! Ты что, забыла?

Ромула отдернула руку и испуганно посмотрела на свою спутницу. Потом опустила голову и пролепетала:

— Прости, юноша. Я тебя не знаю. Пожалуйста, уходи.

— Ромула! Что с тобой? — закричал я. А потом набросился на старуху. — Что вы сделали с моей невестой? Отвечай! Что вы с ней сделали?

— Убирайся прочь! — завопила разъяренная старуха. — Не то я тебе сейчас задам! Эй, Герман, Фурий, сюда!

На крик старухи из дома выбежали двое уже знакомых мне дюжих рабов. Увы, наши силы были слишком неравны, чтобы попытаться отбить у них Ромулу. Так что нам с Евтихом пришлось спасаться бегством. Ныряя в узкий переулок, я успел оглянуться. И увидел, как старуха тащит Ромулу к дому. Дверь за ними захлопнулась…

Теперь я убедился — моя невеста и впрямь попала в беду. И я — единственный, кто способен ей помочь. Но только — как же мне это сделать?

* * *

Я промаялся в раздумьях до полудня. А в полдень ко мне явился посланник от Мирталис с приглашением сегодня вечером пожаловать к ней в гости. И хотя я помнил, что должен явиться к ней завтра, мог ли я в чем-либо отказать несравненной Мирталис?

Отчего-то мне сразу бросились в глаза бронзовые головы Медузы на воротах ее дома. Я вспомнил, что слышал от кого-то о подобных украшениях… Впрочем, в следующий миг мне стало не до раздумий и воспоминаний. Передо мной, в полупрозрачной одежде, расшитой разноцветным шелком и золотом, благоухая пряным запахом духов, стояла великолепная Мирталис.

— Здра-авствуй, Лу-уций! — ее голос отозвался в моем сердце дивной музыкой. — Как я рада, что ты прише-ел! Будь моим го-остем!

Ее дом походил на шкатулку, полную драгоценностей. Но лучшей из них была сама Мирталис. Она казалась Цирцеей, Еленой, Афродитой²⁹…впрочем, разве все эти красавицы могли сравниться с ней, несравненной и прекраснейшей? Неудивительно, что мне не было дела до стоявших перед нами угощений. Возлежа за столом рядом с Мирталис, я не мог наглядеться на нее, не мог наслушаться ее чудного, певучего голоса.

— Расскажи-и о себе, мой Лу-уций… Я хочу зна-ать о тебе все-е…

И я рассказывал ей о своем отце-художнике и об его последней картине, и о матери, и об учебе на Косе, и о своем друге Руфе. Сам не знаю отчего, умолчал лишь о Ромуле. А она, склонив на белоснежное плечо свою кудрявую головку, внимательно слушала мой рассказ. Когда же я закончил, с нежнейшей улыбкой протянула мне чашу, полную каленского вина:

— Ах, как это все интере-есно… Атланти-ида… Ведь я-а оттуда родом, мой Лу-уций. В моих жилах течет кровь тамошних царе-ей. В Атлантиде меня звали Хари-итой.

Я насторожился. Неужели она и вправду царского рода? А Мирталис, похоже, не на шутку предалась воспоминаниям:

— Не удивляйся, мой Лу-уций. Я жила не то-олько в Атланти-иде. А и в Вавило-оне. Меня там звали Энна-атис Прекра-асной. Еще я жила в Еги-ипте. И была любимой женой фарао-она Аменхоте-епа Восьмо-ого. Да, а прожила-а мно-ого жизней. Ведь я владею та-айной ве-ечной жи-изни и ве-ечной ю-юности…

И тут я словно очнулся от чар. Потому что вспомнил одного человека, который лечился на Косе у моего дяди. Это был бедный торговец финиками, страдавший манией величия. И, хотя нехорошо смеяться над больными, но этот плюгавый человечек с грязной тряпкой на голове вместо шлема, с палкой вместо меча, визгливо декламирующий: «я Ахиллес богоравный, надежда и слава ахеян», одновременно вызывал и жалость, и смех. Россказни Мирталис о всех ее прошлых жизнях походили на бред этого несчастного, с пеной у рта повествовавшего о том, как храбро он бился под стенами Трои и сразил самого Гектора. Однако Мирталис не была сумасшедшей. Тогда почему же она так стремилась уверить меня, будто владеет секретом бессмертия и вечной юности? Я всмотрелся в ее лицо… и заметил у нее на лбу полуприкрытые кудряшками морщины. Заметил, как густо нарумянены ее щеки, как ярко накрашены ее губы. Нет, передо мной явно не юная девушка. Этой женщине далеко за тридцать. Тогда почему же она не вернет себе юность? Ответ напрашивался сам собой: Мирталис лжет. Вот только с какой целью?

— Я могу поделиться этой та-айной с тобо-ой, мой прекрасный асклепиа-ад. — вкрадчиво шептала Мирталис. — Только будь мои-им. Я люблю тебя, мой Лу-уций. Я еще никого та-ак не любила, как тебя-я…

Она попыталась обнять меня. Но в этот миг мне припомнилась утренняя встреча с Аттилией Ромулой. Нет, я не могу предать свою невесту! Особенно сейчас, когда ей так нужна моя помощь!

Я приподнялся и сел на ложе. Мирталис изумленно уставилась на меня. Разве могла она ожидать, что кто-то сможет устоять перед ее чарами?

— Прости, Мирталис. — я старался говорить как можно ласковее. — Но я не могу любить тебя. У меня уже есть невеста.

— Ты этого не говорил. — резко и недовольно произнесла она, теребя край своей одежды. — И кто же сия счастливая избранница?

— Ее зовут Аттилия Ромула. — признался я. — И я люблю ее с детских лет. Поэтому давай останемся друзьями, Мирталис. Ведь мы останемся друзьями, да?

— Ты сказал. — загадочно произнесла Мирталис и одарила меня нежнейшей улыбкой.

Если бы я знал, что этот миг мне улыбалась смерть!

* * *

Когда я уже подходил к дому, то увидел, что в узком переулке двое мужчин подозрительного вида избивают, вернее, добивают, кого-то. Судя по всему, то были одни из тех молодчиков, что орудуют в Риме по ночам, грабя и убивая случайных прохожих. Но на сей раз им не удалось довести до конца свое черное дело. Отправляясь к Мирталис, я предусмотрительно взял с собой для охраны двух рабов. Вдобавок, мы были вооружены. А на крыльце моего дома нас с фонарем в руках поджидал верный Сильван³⁰, который, заметив неладное, позвал подмогу. Увидев бегущих к ним людей с факелами, злодеи бросились наутек, бросив свою жертву.

Спасенный мной человек был еще жив. Однако находился без сознания. Оставлять его на улице было нельзя. Поэтому я распорядился отнести незнакомца в свой дом. Впрочем, стоило мне рассмотреть его в атриуме, при свете факелов, как я горько пожалел о своей доброте.

Теперь мне стыдно признаться в этом. Но, к чему лукавить, в ту пору я клял себя за то, что спас этого бродягу. Грязного, полунагого старика, с гноящимися шрамами на запястьях и лодыжках, какие бывают у тех, кто много лет проходил закованным в цепи. Судя по всему, это был беглый раб. Стоило ли спасать такого…у меня язык не поворачивался назвать его человеком.

Проще всего было отнести этого бродягу назад, на улицу. Но, как врач, я не мог отказать ему в помощи. Поэтому прежде всего решил осмотреть его. Приступив к осмотру, я сразу же заметил, что правая рука бродяги…или, возможно, раба, напоминает когтистую птичью лапу. А это означало одно — такому человеку только и остается, что просить милостыню. Ибо заработать себе на хлеб он не сможет.

Но самое страшное открытие ожидало меня, когда незнакомец пришел в себя. Он оказался немым. Точнее сказать, вместо языка у него во рту шевелился обрубок. Боги, кто же так изуродовал этого несчастного? Нет, кто бы они ни был: беглый раб или даже преступник, у меня не поднимется рука выгнать его на улицу — на верную смерть! Я оставлю его у себя. По крайней мере, пока он не поправится. Приняв такое решение, я поручил больного заботам рабов. Ведь и сам он явно был из их числа.

Однако вскоре Сильван, который вызвался ухаживать за бродягой (прочие рабы наотрез отказались это сделать), сообщил мне еще одну, весьма неприятную новость: тот кашляет кровью. Теперь я понял, что могу не опасаться прослыть укрывателем беглого раба. Этого никто искать не станет. Как видно, его прежние хозяева, узнав о том, что их раб болен чахоткой, побоялись заразиться и выгнали его сами — умирать. И тут мне стало страшно. Ведь получается, что я тоже могу заразиться от этого чахоточного. Вот уж и впрямь — не делай добра, не получишь зла! Похоже, моя жалость обернулась против меня самого.

И я решил, что, как только бродяга достаточно окрепнет, я дам ему денег и велю убираться на все четыре стороны. Не могу же я превратить свой дом в приют для нищих и рабов!

* * *

Тем не менее, я был вынужден провозиться с ним всю ночь. Так что смог лечь спать лишь под утро. А днем ко мне нагрянули первые пациенты. Пожилой сенатор, потом молодой человек из патрицианского рода, за ним — толстая матрона средних лет в сопровождении юной чернокожей рабыни… Все они заявляли, что обратиться ко мне им порекомендовал их друг Руф Альбус. Как же мне было стыдно перед Руфом! Он делал все возможное, чтобы помочь мне. А я из-за пустяка предал нашу дружбу… Я хотел было немедленно отправиться к Руфу, чтобы поблагодарить его за помощь, а заодно и попросить прощения. Но так и не решился сделать это. Настолько мне было стыдно… И я отложил примирение с Руфом до завтра.

Но на другое утро ко мне пришло вдвое больше больных. Так что я закончил прием лишь после полудня. После чего, хотя и без особой охоты, отправился навестить чахоточного раба. Каково же было мое изумление, когда в то время, когда я его осматривал, в комнату вошел Сильван. А за ним — кто бы вы думали? Никто иной, как Руф!

— Привет, дружище! — без обиняков заявил он. — А я все думал: куда это ты подевался? Уж не случилось ли что с тобой? Вот и решил навестить: вдруг тебе нужна моя помощь? А-а чем это ты занят? Кто это такой?

— Да так. — отмахнулся я. Еще не хватало рассказывать Руфу, как я по глупости притащил в дом подобранного на улице умирающего раба. — Давай лучше, пойдем поужинаем вместе. Эй, Сильван! Пусть Евтих накроет нам стол на двоих! Что ж, друг, сегодня моя очередь угощать! Не обессудь, что мой стол будет малость поскромнее… Надеюсь в следующий раз исправиться… Что ж ты не идешь?

К моему удивлению, Руф во все глаза пялился на больного раба. Потом резко повернулся и вышел вслед за мной.

* * *

Не успели мы приступить к еде, как Руф вдруг произнес:

— Знаешь, Луций, все это очень странно.

— Что странно, дружище? — спросил я. Потому что Руф редко бывал таким серьезным, как сейчас.

— Родинка. — произнес он.

— Ты это о чем? — я никак не мог взять в толк, что имеет в виду Руф.

— Видишь ли. — пояснил тот. — У моего отца был друг. А потом он…скажем так, исчез. Так вот, отец рассказывал, что у него была точно такая родинка.

Я недоверчиво хмыкнул. Похоже, Руф что-то путает. Смешно представить, что этот раб мог иметь какое-то отношение к его отцу!

— Не смейся! — вскинулся Руф. — Я это сам от него слышал. Долго рассказывать, ну да ладно, все равно делать нечего. Видишь ли, однажды мы с отцом пошли в термы. И там оказался один человек с родимым пятном на левой груди. Оно было такое забавное, в форме сердечка. Тогда я был еще подростком. Возможно, потому и обратил на него внимание. И говорю отцу: «видишь, у него целых два сердца». А он улыбнулся и отвечает: «это еще что! Вот у одного моего друга на левой груди было родимое пятно…прямо как рыбка!» И сразу смолк… Потом, незадолго до смерти, он рассказал мне, что этот его друг уже шесть лет, как пропал. Вернее, его арестовали… Еще при Каракалле³¹. И с тех пор о нем не было никаких известий.

— А как его звали? — зачем-то спросил я.

— Не помню. — признался Руф. — Не то Кирион, не то Клавдиан… Да, по правде сказать, отец о нем только дважды и рассказывал. Видишь ли, Луций, этого, то ли Кириона, то ли Клавдиана, арестовали, как заговорщика против императора. Сам понимаешь, о таком друге упоминать небезопасно. Ради собственной безопасности.

Он горько усмехнулся своей шутке. А я решил перевести разговор на другую тему. Тем более, что очень нуждался в его совете.

— Послушай, Руф, я давно хочу спросить у тебя об одном деле. Помнишь, тогда на пиру ты вспоминал о моей невесте. Так вот, мне удалось с ней встретиться. Только она стала какая-то странная. И люди вокруг нее тоже какие-то странные. Может, ты объяснишь, кто они такие?

Вслед за тем я рассказал Руфу о своей встрече с Ромулой. А также — о том, что Сильван выведал у нищего. Он слушал внимательно, не перебивая меня. А потом сказал:

— Похоже, твоя невеста попала к христианам. Ведь они-то как раз и ненавидят все, кроме самих себя. Немудрено, что и эта Ромула теперь чурается тебя, как огня. Между прочим, эти христиане — очень опасные люди. Представляешь, в свое время, еще при Нероне³², они даже подожгли Рим!

— Подожгли Рим? — изумился я. — Неужели?

— Ты что, не знал? — удивленно вопросил Руф. — Впрочем, ты же у нас скорее грек, чем римлянин. Вряд ли в Греции тебе об этом рассказывали. А у нас в Риме об этом все знают. Слушай, у тебя случайно нет «Анналов» Тацита? Как раз там об этом и написано.

Я кликнул Сильвана и послал его в мою библиотеку на поиски Тацита. Вскоре он вернулся со свитком и с поклоном протянул его Руфу. Тот принялся просматривать его…

— Нашел! — воскликнул он, отыскав нужное место. — Вот, слушай. Глава пятнадцатая. «Нерон объявил виновниками пожара так называемых христиан, возбуждавших своими пороками общую к себе ненависть и предал их изысканным карам. Все они были обличены не столько в поджоге города, сколько в ненависти к роду человеческому. Казнь их сопровождалась издевательствами… Потому эти люди, хотя и преступные, возбуждали чувство жалости, как гибнущие не для общественной пользы, а для удовлетворения дикой прихоти одного человека». Ну, что я тебе говорил? Теперь ты мне веришь?

— Пожалуй, ты прав. — неохотно согласился я. Потому что повествование Тацита показалось мне каким-то странным. Получалось, что христиане, возможно, и не поджигали Рим. И казнили их не за это, а за ненависть к людскому роду. Странная причина для пыток и казней… Вдобавок, почему Нерону вздумалось казнить не всех злых людей в Риме, а лишь одних христиан? Может быть, на самом деле их вина состояла не в ненависти к людям, а в чем-то другом?

— Пожалуй, твою невесту надо спасать. — заключил Руф. — Не то, боюсь, ты потеряешь ее навсегда. Только вот как это сделать? Судя по всему, ее опекун — тоже христианин. Так что вряд ли он согласиться выдать ее за тебя замуж. Слушай, а что, если мы ее похитим? Подкараулим где-нибудь на улице и украдем? И потом хорошенько спрячем, ну, хотя бы на моей неаполитанской вилле. А пока эти христиане будут ее искать, мы убедим Ромулу в том, что они ее обманывали. Пусть она поймет, что, если кого и стоит ненавидеть, так это как раз христиан. И согласится стать твоей женой. Ведь ты ее любишь, Луций? А я, как твой друг, сделаю все, чтобы помочь вашему счастью.

Он немного помолчал, а потом добавил:

— Да заодно и развеюсь. А то так скучно, так скучно…