Он любил свою хозяйку нежной и преданной любовью.

Ему было радостно, когда она, наконец, возвращалась.

Он радовался – совершенно искренне и по-детски. Ему нравилось, когда она, вернувшись, подметала порожек, словно щекотала Ему пятку, и после этого заходила в Дом. Заходила в прохладный, чуть сыроватый полусумрак с горячего солнцепёка. Нравилось, когда она, вернувшись, сметала пыль со стола и стульев, раздёргивала занавески – и тогда миллионы пылинок радостно и беспечно плясали Танец Встречи в посветлевших комнатах. Танцевали весело и плавно, кружась в потоках света, свободно и легко вливавшихся в распахнутые окна, пролетая через косые солнечные тоннели, струившиеся с небес.

Ему нравилось, когда хозяйка сметала появившуюся по углам прозрачную паутину; иногда, не сдержавшись, Он мог тихонько хмыкнуть и поёжиться от щекотки. И тут же делал себе внушение – что это Он, в самом деле, как маленький? И потом, разве Он ёжик, чтобы ёжиться?

А хозяйка в этот момент удивлённо оборачивалась – ей показалось? Опять, что ли, скрипнула половица? Или рассохшаяся ступенька на лестнице, что вела на второй этаж, в кабинет и маленькую спальню? А, может быть, скрипнула старая бревенчатая стена? Что поделать, дома, подобно людям, стареют…

И она, сразу же позабыв о странных звуках – или вздохах старого Дома? – отворачивалась, продолжая столь же усердно заниматься уборкой. Чистила или вытряхивала половики, ковровую дорожку. А потом – зелёное, в серебристых ирисах, старое покрывало с большого ленивого дивана. Иногда – раз в год, не чаще – снимала занавески, устраивая большую стирку. И тогда весь Дом довольно покряхтывал, словно крепенький старичок, сухонькие рёбра которого пересчитывает берёзовый веник в жарко натопленной бане.

После этого хозяйка, отжав постиранное, относила всё наверх. И, развесив чистую свежую влажную ткань на сухом чердаке, уже не обращала внимания на чуть слышный скрип по углам – это её Дом потягивался, чувствуя внутри себя почти забытую свежесть. Чувствуя себя молодым и сильным, как в добрые старые времена!

Он вспоминал свою молодость, юность, своё рождение. Когда, построенный, собранный из частей, которые были привезены со всей страны (источавшее хвойный аромат дерево для стен с холмов севера, уютную мебель и ковры с жаркого юга, красноватый камень с восточных гор и льняную ткань, подаренную западными равнинами), Он впервые ощутил себя личностью, цельной и неделимой, когда впервые вздохнул полной грудью и оглянулся вокруг сверкающими стёклами новеньких окон. Когда свежий сосновый запах витал в светлых просторных комнатах. Когда весёлые детские голоса переливались и радостно звенели в Доме и на лужайке перед Ним…

Прошли годы, и дети выросли. И Дом как-то незаметно опустел. Лишь воспоминания согревали его долгими зимними ночами, когда снаружи потрескивал мороз или бесновалась метель.

В прошлый свой приезд, промозглым осенним вечером, хозяйка сидела у камина, кутаясь в клетчатый шерстяной плед, и тихо читала какую-то старую книгу. Читала вслух, словно разговаривая сама с собой, или с книгой – или с Ним, с Домом? Он запомнил одну фразу:

«Если дом мужчины к сорока годам не наполняется детскими голосами… он наполняется призраками… кошмарами…»

«Бедные, несчастные люди, - подумал Дом, - и бедные, несчастные их дома…»

«Эх, вот если бы человек, - вновь подумалось Ему, - почаще вспоминал о самом главном. О своих корнях, о своём родном Доме… Быть может, тогда призрак одиночества и ночные кошмары отступили бы навсегда?..»

Он ещё о многом думал.

Он многое понимал.

Ведь Он тоже… так страдал от одиночества…