Повесть о Священномученике Иларионе, архиепископе Верейском, Новомученике Соловецком

…Много раз просили меня дети и внуки написать воспоминания. Про юность мою, про лагерь, про войну. Простите, родные мои, что не спешил исполнить ваши просьбы. Не хотел я тревожить прошлое. Мне о нем тяжко вспоминать, а вам – горько будет узнать о том, что довелось мне пережить в те годы, когда был я еще совсем хлопцем… Но все-таки решил я написать… не о себе, а об одном человеке, которому обязан всем, и жизнью своей - тоже. Ради того и берусь теперь за перо, чтобы память о нем была вовеки незабвенна.

Тут придется мне все-таки и о себе рассказать немного. Родом я из донецких шахтеров. Тата (отец – укр.) мой, Тарас Максимович, был шахтером. А как покалечило ему на шахте левую руку, завел он бахчу. Это такой огород, или скорее, поле. Растили мы на бахче арбузы, дыни, тыквы – и себе, и на продажу. Тем и жили – тата, я, да моя сестра Параска. Конечно, бедно жили, зато дружно и счастливо. И о Боге никогда не забывали – по праздникам, в воскресенье ли – всегда в церковь шли. Тата мой на клиросе спивал – тенор у него был дивный. И я с ним тоже, бывало, певал, и свечу носил, и кадило подавал... И как же радостно было мне в церкви! Словно был я не на земле, а на небе, век бы не уходил оттуда. Только недолгим было мое счастливое житье – отняли у меня злые люди и долю, и волю…
Раз по весне шел я, сейчас уже не помню, куда и зачем. После дождя дорогу развезло, грязь непролазная, только что не утопаю я в ней босыми ногами. Подхожу к хате, где Горденко – коммунист жил, и вижу – прыгает пьяный Горденко по уличной грязи, втаптывает что-то в грязь сапогами, доску, что ли? Подошел я ближе – да так и обмер. Это он икону Спасителя в грязь кинул, и по ней выплясывает! Не мог я стерпеть, что над Спасителем нашим глумится Горденко - безбожник - как кинусь на него, как толкну его в грязь! Он упал, барахтается в грязи, честит меня черными словами… А я икону схватил, к груди прижал, да бегом домой! Отмыли мы ту икону от грязи, да поставили в святой угол, к нашим иконам, вышитым рушником украсили.

А на другой день меня забрали. Наплел Горденко – коммунист, будто я на него с топором бросился и зарубить хотел. Потом в тюрьме от меня долго требовали, чтобы я сознался, что коммуниста убить хотел. И чтобы сообщников выдал. И что только тем смогу я спасти жизнь свою… Только я на их угрозы не дался – на своем стоял.
Не взяли меня таской, так взяли лаской. Другой следователь за меня взялся. С виду добренький да жалостливый. Уверял он меня, что дело мое пустяковое, и скоро меня выпустят. А сам все вопросы разные задавал: веришь ли в Бога, да ходишь ли в церковь, да не хочешь ли попом стать? Я ему и сказал всю правду – и что в Бога верую, и что в церкви на клиросе пою вместе с татой, и что, если б не позакрывала новая власть семинарии, непременно пошел бы туда учиться… А он, лиса, все дело так повернул, будто я еще и контрреволюционер - церковник и Советской власти отъявленный враг. И дали мне за все это 3 года лагеря. Так вот и очутился я далеко на Севере, в Соловецком лагере. Раньше на месте этого лагеря был монастырь, славный по всей России. А потом, как пришли к власти безбожники - богоборцы, монастырь закрыли, и сделали в нем концлагерь, Соловецкий лагерь особого назначения, сокращенно СЛОН…
Не буду писать подробно о том, что я видел и пережил там. Сколько уж лет прошло, а до сих пор стоит это виденное и пережитое перед глазами моими. И люди, которые умерли или убиты были на глазах моих… Если бы дал мне Господь после смерти оказаться там, где эти мученики находятся… Об одном только человеке напишу, как обещал. Память о нем да будет незабвенна. Звали того человека Владыкой Иларионом. Фамилия ему была - Троицкий. Запомните - архиепископ Иларион.

Как я его впервые встретил – рассказ особый. Как привезли наш этап в Соловки, меня на лесоповал отправили. Мне хоть всего шестнадцатый год тогда шел, но хлопец я был сильный, рослый – вот мне и топор в руки, и в лес… А у меня обувка и одежонка худые, был полушубок, да и тот стащили. Работа – с раннего утра, почти до полуночи, а кто не выполнит норму – охранники полуголого на пень ставят и прикладами бьют. Бывало, и до смерти забивали. Понял я, что заживо в ад попал. И что не выйду я живым из этого ада.
Не я один, многие там в отчаяние впадали. Бывало, пальцы себе рубили топором. Так их за это на Секирную гору отправляли. Там особая тюрьма была, страшная. Редко кто оттуда живым возвращался… Иные с отчаяния руки на себя накладывали. А иные, кто обессиливал и работать не мог, просто ложились под дерево, да так и замерзали. Настал декабрь. К этому времени я от непосильной работы совсем изнемог. Раз погнали нас рано утром в лес, а меня то озноб бьет, то в жар кидает, и перед глазами круги красные плывут. Хотел топором взмахнуть, а он из рук в снег упал, и поднять его нет сил. Понял я, что конец мне пришел. Доплелся до ближайшего дерева, да и повалился в снег. А передо мной деревья вишневые, все в белых цветах, шумят ветвями… Вот и хата наша виднеется, а возле нее мама моя стоит, как живая, и улыбается мне. А я к ней руки тяну, кричу: «Мамо, мамо…» А дальше не помню, что было. Помню, что несли меня куда-то. И лицо надо мной помню – того человека, что нес меня. Борода у него русая, а взгляд добрый, участливый. Словно у таты моего.
Очнулся я в лагерной санчасти, в тифозном бараке. Каким чудом я выжил – не знаю. Один доктор там был мой земляк, человек верующий. Он мне и сказал: повезло тебе, хлопче. Если бы не спас тебя Владыка Иларион, тебя бы уже в живых не было. Считай, что ты все равно как заново на свет родился.

И правда – словно я заново родился. Как поправился я, оставили меня при санчасти санитаром. Конечно, и здесь много страшного пришлось мне увидеть и узнать, и не раз смерть глядела мне в глаза. А все же, ухаживая за больными, сам я потихоньку начал оживать. Ведь лучший способ забыть о собственном страдании – это разделить страдание другого человека.
А со своим спасителем, Владыкой Иларионом, я познакомился вскоре после того, как на ноги встал. И при любой возможности старался встретиться с ним. Теперь расскажу, что помню о нем.
Родом он был из Тульской губернии, из села Липицы, сын священника. Еще молодой – около сорока лет ему тогда было. Роста он был высокого, светлоглазый, светловолосый, с лицом добрым и ясным – прямо-таки «удалой добрый молодец» из русской песни, или былинный богатырь святорусский. Поди догадайся, что перед тобой – монах, архиепископ Верейский, викарий Московской епархии, сподвижник Патриарха Тихона, да еще и профессор-богослов. Он ведь Московскую Духовную Академию закончил, а потом сам был инспектором и профессором этой Академии, пока не закрыли ее богоборцы.
Говорят, много он написал книг по богословию. Только вот беда – я-то в богословии не силен. Из службы одному святому запомнилось мне, что он «дея, учил еси». То есть делами, жизнью его святой назидались люди. Так и я назидался делами и жизнью Владыки Илариона.

Удивительный человек был Владыка Иларион. Всегда радостный, светлый. А как он умел утешить, ободрить! Сколько раз приходил я к нему скорбным и отчаявшимся, а уходил словно бы ожившим, с радостью и надеждой на душе. Помню, пришла раз мне в голову шалая мысль – как же Бог допустил, что мне, за то, что я всего-навсего Горденку - коммуниста ударил, три года Соловков дали? Почему Бог не вступился за меня? Ведь я же Его образ спас от поругания… Неужели Бог такой несправедливый? Не смог я прогнать ту дурную думу – засела она в голове, не дает мне покоя. Тогда прихожу к Владыке Илариону на Филимонову тоню… Это верстах в семи от Соловецкого Кремля. Там была рыболовная артель из заключенных, священники там были, архиереи даже… И Владыка Иларион тоже там работал, и был у них как бы за старшего. К тому времени мы друг друга уже хорошо знали. Подхожу к нему под благословение, а он и говорит: «Что, Сэмэнушко, невесел, что головушку повесил?...» Он меня частенько в шутку по-нашему называл, не «Семеном», а «Сэмэном», и как же я этому радовался! Ведь так меня таточка мой звал… Рассказал я ему про свои горькие думушки, а он мне и говорит: «А вспомни-ка, Семен, притчу Господню о работниках на винограднике. В разное время нанял их Владыка, а награду все они получили равную, независимо от того, кто больше потрудился, а кто меньше. Господь и дела приемлет, и намерение целует, и деяние почитает, и предложение хвалит. Малое добро ты сделал – икону Спасителя от поругания спас, но за это почтил тебя Господь наравне с теми, кто больше тебя Ему послужил».

И понял я, что Господь оказал мне великую честь – пострадать за Него. И больше не роптал на Бога, не обвинял Его в несправедливости. Так, благодаря Владыке Илариону, окрепла вера моя.
Я уже говорил, что Владыка в рыболовной артели работал. Рыбу ловили, сети вязали да чинили. Владыка и на этот счет шутил, бывало: «прежде было, что Святый Дух Апостолов из простых рыбаков богословами сделал, а теперь наоборот – богословы рыбаками стали». Иной раз даже от одной-единственной встречи с ним, одной-единственной шутки его люди оживали, оттаивали душой.
Да, умел Владыка Иларион утешать скорбящих и отчаявшихся. Но умел и смирить человека, если видел в нем гордыню. Раз при мне беседовал он с одним ссыльным игуменом. Владыка его спрашивает:
-За что Вас арестовали?
-Да вот, как монастырь наш закрыли, молебны служил у себя на дому, - отвечает игумен. – И народ ходил. И представьте себе, Владыко, даже исцеления бывали…
-Вот как, даже исцеления бывали, - улыбнулся Владыка Иларион. - И сколько ж Вам за это дали Соловков?
-Три года.

-Маловато. Недосмотрела Советская власть, недосмотрела. За исцеления надо бы больше дать…
Ну что тут сказать? Как говорится, без комментариев все понятно.
Еще он говорил: «где еще найти такую школу добродетелей, как здесь, на Соловках? Тут всему научиться можно – и нестяжанию, и кротости, и смирению, и воздержанию, и терпению, и трудолюбию». И сам он был примером и кротости, и смирения, и нестяжания. Что бы ни попросили у него – охотно отдавал, без возврата. Отцы втайне от него следили, чтобы он все свои вещи не раздал. Случалось, что его оскорбляли, но он никогда не отвечал на оскорбление, словно оно относилось не к нему. И всегда был весел, или казался веселым. Если даже что-то печалило или заботило его, старался не показывать вида. Глядя на него, и другие укреплялись духом.
Вам, может, подумалось, что, если Владыка Иларион не отвечал злом на зло, он был робким человеком? Нет, кротость не признак робости. Не знал я человека более бесстрашного, чем Владыка Иларион. Рассказывал один священник, который был с ним в одном этапе, что, по пути на Соловки, в Кемлаге, пришла туда весть, что умер Ленин. И лагерное начальство приказало заключенным в назначенный час встать и почтить память «вождя мирового пролетариата» пятью минутами молчания. Все этому приказу подчинились. Все, кроме Владыки Илариона. Он, как лежал на нарах, так и остался лежать. Он, да еще один священник, последовавший примеру Владыки. «Встаньте, - говорят им, - ведь всем нам влетит, если заметят. Да все-таки и великий человек был этот Ленин». «Если и великий, - отвечает Владыка Иларион, - то только тем, что бесам великую радость доставил, явившись к ним в ад. Вот они там сейчас радуются-то!» Да, редкой смелости человеком был Владыка Иларион – ничто не могло запугать и сломить его.
Только не подумайте, что он ненавидел коммунистов и желал им погибели. Скорее, он считал их заблудшими людьми, которые просто «не ведали, что творили». Слышал я историю о том, как он спас комиссара. Фамилия комиссару была Сухов. Рассказывали, что однажды этот комиссар расстрелял Христа. Было это так. На Соловках, на перекрестках дорог, стояли резные распятия, метра под три высотой, еще от тех времен, когда был там не лагерь, а монастырь. Почему-то у богоборцев не хватило дерзости их убрать, только сверху на них прибили таблички с надписями: «Религия – опиум для народа». Так вот, в такое-то Распятие однажды забавы ради выпалил этот комиссар из двустволки. Выпалил прямо в грудь Спасителю…