Вы здесь

Светлана Коппел-Ковтун. Произведения

Стихи

Как смешон продающий стихи —
он стихи предлагает глухим,
он стихи предлагает немым
и торгуется с миром скупым.

Выпускаю все строчки из рук —
голубей моих радужный круг:
пусть склюют чьи-то крошки — и ввысь!
Надо мной все стихи пронеслись...

Два метода — два ума

…«Птицы» и «лягушки» — враги непримиримые, они не сойдутся никогда. История противостояний насчитывает десятилетия, но сами «военные» действия не происходят, т.к. оппозиционные группировки находятся в разных измерениях…

1. Внутренний компьютер

Когда-то в школе, уже в старших классах, я решила попробовать написать сочинение, «как все» — обложившись книгами. Оказалось скучно, и я с затруднениями потом возвращалась в привычную колею. До того всегда писала «из головы», из каких-то глубин, которые вбирали в себя некую информацию, а потом отдавали её переосмысленной. Во мне трудился какой-то внутренний компьютер, а не я. Вероятно, это была уже работа личности, которая разовьётся гораздо позже. Но функция этой личности, отвечающая за осмысление действительности и написание текстов, действовала уже тогда, не особо нуждаясь во мне самой.

Несколько слов о кризисе идентичности (полностью)

 Хорошо — плохо

Думаю, Маяковский понимал с чего начинается идентичность1, когда сочинял свои знаменитые строчки про сына, который к отцу пришёл

и спросила кроха:
— Что такое
хорошо
и что такое
плохо
?

Современная наука подтверждает это несовременное видение проблемы. Нейробиологи, к примеру, обнаружили, что в нашем мозге существует и всегда работает система детекции ошибок: правильно — неправильно (совесть?), и что мозг постоянно как бы отчитывается перед социумом, сверяя свои действия со стандартами общности. Мозг обращается за подтверждением своей индивидуальной идентичности к идентичности целого, общечеловеческого. Мы постоянно оцениваем свои действия, проверяем себя на подлинность и соответствие заданным(!) нормам.

Твоя река бежит давным-давно...

А.Платонову

Твоя река бежит давным-давно
и вот ко мне примчалась ненароком.
Вода её спешит в моё окно,
и даже проползает зверем боком,
протискивает в узкие врата
священный груз торжественно и скромно.
Не проглотит святыню суета:
весь душный ад божественным разомкнут.

Терновник

У меня характер скверный:
пребываю в роли терна.
Съешь — поморщишься: как терпко!
и ухватишь меня крепко.
Но терновые колючки
вмиг поранят злые ручки.
— Ах, зачем же так колоться? —
скажет злоба у колодца.
— Ах, затем, — скажу я прямо, —
что всегда была упряма.

Нить Ариадны

Выжить или погибнуть...
Я устремляюсь быть —
слово своё воскликнуть
и в поднебесье взмыть.
Господи, я же строчка
из Твоего письма
или, быть может, почка —
среди зимы весна.
Господи, я же птица:
как мне без неба жить?
Пусть мне почаще снится
сон — Ариадны нить,
пусть улетают звёзды
с птицами в те края,
где никогда не поздно,
где я вполне Твоя.

Блюсти в себе человека

О механистическом и органическом подходе к человеку

Мир так мал, так тесен. Социологическая теория так называемых «шести рукопожатий» утверждает, что если пожмёшь руку знакомому, а он — другому, уже своему знакомому, то шестое его рукопожатие будет с твоим знакомым. Мы все живём вблизи, рядышком — чуть ли не родня друг другу. Это стало особенно ощутимо в глобальном мире, когда благодаря технологиям границы почти исчезли. Так откуда же столько злости и агрессии? Или как раз отсюда — из общемировой коммуналки?

И как велик разброс мнений, разночтений, пониманий. Что такое человек? Зачем он? Чем ограничен? До какого предела пластичен и подвержен изменениям? Что можно с ним делать и чего нельзя? Или всё можно?

Народ дробится на группки и группировки, народ распадается, исчезает в дроблении на своих и чужих. Чужих становится всё больше, все — чужие. Но так не должно быть, это какая-то страшная иллюзия — если мы народ. Или мы не народ, а всего лишь случайное сцепление бессмысленных, разделённых эгоизмом индивидов — т. е. не органическое (народ растёт из единого корня, подобно дереву1), а механическое единство разрозненных элементов?

Вопросы непраздные, трудные. А ответы на них, если и есть, то у каждого свои. Это ведь проблема. Альтернатива ей... Нет, не единая идеология — здравомыслие, только где ж его нынче взять?

Надо понять, разгадать эту антропологическую загадку: куда девалось здравомыслие? На что мы его променяли? (Если б не променяли, оно бы в нас осталось). За какую чечевичную похлёбку мы отдали своё человеческое достоинство? В чём оно?

Жизнь — это правильный ответ на вызов

Неправильно я жила: рвалась на Зов, к Зову, интересовалась Зовом, отдавалась Зову; ничего особо не боялась, не страшилась — только бы не потерять Зов, только бы слышать Его в своих глубинах. Всё, что отвлекало от Зова, лишь досаждало, раздражало, гневило или мучило, заставляло страдать, и я, как умела (или не умела) страдала, утешаясь лишь Зовом. Зов — это всё, что мне нужно: моё счастье, моя пища, мой смысл, моя страсть, моя любовь.

Но любовь даёт, а я лишь брала. Пустому человеку и нельзя иначе — что может дать Зову любящий, кроме своей жажды слышать? И разве не дерзостью будет мыслить иначе?

Дерзостью или дерзновением — всему своё время. Дерзость — это дерзновение прежде срока, это наглость вместо дерзновения, т. е. недостаточная любовь к Зову. Дерзновение — не самочиние, а ответ на Зов.

Я боюсь, пока помню себя. И как же трудно помнить себя тому, кто желает забыться в Зове.

Тони, тони пустой человек, как пустое ведро в колодце. Тони, не стыдясь своей пустоты — иначе будешь имитировать полноту и никогда не наполнишься. Наполняйся, пока Рука Божья не начала поднимать тебя, чтобы утолить чью-то жажду. Спеши стать полным, пока есть время. Ибо жизнь — это не наполнение, а отдача!

Собака

— Собака? Почему?
— Собака не предаст,
она и жизнь отдаст.
— А кость?
— И кость, когда ты изнемог,
как свет и царь,
как бог...
— Она лишь тварь:
животное и только.
— Живой фонарь,
или, быть может, долька
Луны. Она, как грелка
душе-скиталице.
Страдалица — страдалице...

Август, 2016

Стрекоза

Я боюсь не любить, не любить всё равно что не жить —
противление мира сломить до конца не умею.
Я хотела не быть, а теперь очень хочется быть,
но любить безоглядно, как раньше любила — не смею.
Запоздалую синь отражает в глазах стрекоза
и роса на траве, а вокруг — образа и базар.
На деревьях закхеи, как раньше: сидят и глядят —
но глядят на базар и, как галки, торгуясь, галдят.

Изгои

Любовь оставляет на сердце зарубки,
но зло вырывает стихии, как руки,
и память, как сердце порой вырывает,
и всю добродетель, как вены вскрывает.
И одолевает унынье с тоскою
того, кто не смог, кто подобен изгою.
Из счастья, из жизни уходят порою
совсем нечужие — родные изгои:
изгои-герои, изгои-поэты,
изгои — скитальцы по белому свету.

Стихи памяти Марины Ивановны Цветаевой

Кого пронзило одиночество

М.Ц.

Кого пронзило одиночество
насквозь,
как бабочку игла,
кому и жить едва ли хочется,
того помиловать могла ль
судьба,
могли ли люди
вобрать в себя чужое им,
которого уже не будет,
но есть которое?

О поэте

Не разгадывать, как ребус —
пить горстями, пить с ладоней;
есть, как высшую потребность —
жизни хлеб. На медальоне
не носить — любить живого
в строчках, в тайнах...
И в гортани: вкус любить
того иного, рокового и простого —
скоро ведь его не станет.

М. Цветаева. «Лицом повёрнутая к Богу»

— Но лица моего не забудь!
— Я его никогда не знал.

М. Цветаева

Не жить, не чувствовать — удел завидный…
Отрадно спать, отрадней камнем быть.

Микеланджело Буонарроти

Она всё время обращена лицом к любви: ищет её, жаждет её, находит или теряет и снова судорожно ищет. Сколько было искомых, поначалу обнадёживающих, многообещающих встреч, которые в итоге оказывались невстречами — романами с «неплодной смоковницей» по определению Али. Зато сколько найдено прекрасных и точных слов о любви — их ведь надо было добыть из огня, выхватить из обжигающего пламени жизни. «Любить — видеть человека таким, каким его задумал Бог и не осуществили родители» — никто другой этого не понял, не нашёл, а ведь крайне важное открытие. Всякий, кто «зрит в корень», согласится: по-настоящему важно лишь то, что задумал Бог. Так она и относилась к окружающим — всматривалась вглубь человека, старалась высмотреть в нём замысел Творца, не очень-то обращая внимание на то, что имелось в наличности. Нравилось ли это людям? — вопрос почти риторический. Пожалуй, за таких людей хорошо скажет не цветаевская, а блоковская подруга, которая гневно писала своему поэту: «Вы смотрите на меня, как на какую-то отвлечённую идею; Вы навоображали про меня всяких хороших вещей и за этой фантастической фикцией, которая жила только в вашем воображении, Вы меня, живого человека с живой душой, и не заметили, проглядели.

Страницы