Вы здесь

Светлана Коппел-Ковтун. Произведения

Большое сердце

Большое сердце больше всего мира —
оно одно у человека с Богом.
Бери его себе и доминируй:
страдать другими дар совсем немногих.

Большое сердце не вместить вселенной:
она от ужаса свернётся в точку.
И только личность ставит многоточье,
где слёзы в камень превратили тленных.

Большое сердце — птичка на распутье:
куда лететь оно понять не может.
Боль рвёт его на мелкие лоскутья,
она повсюду — поиск невозможен.

Раскинула руки...

Раскинула руки — мои ведь —
пусть щупают ветры на прочность.
Раскинула сердце — моё ли? —
пусть взыщет Твою непорочность.
Раскинула скорби — как сети:
уловом не всякий доволен.
Тревожные вести, как рыбы —
ловец их глубинным уловлен.

Рыцарь Купины. Две судьбы — одна любовь

Глава из книги «Мой Платонов»

Человек и писатель Платонов искренен всегда, даже когда говорит: «Смешивать меня с моими сочинениями — явное помешательство. Истинного себя я ещё никогда и никому не показывал и едва ли когда покажу. Этому есть много серьёзных причин, а главная — что я никому не нужен по-настоящему». Ну, разве может голый душой человек лучше спрятаться, чем за такие слова? Однако правда их в том, что настоящий, истинный Платонов — это величайшее чудо для него самого, к которому он карабкается, словно на вершину горы.

Отдала долг...

Отдала долг —
привела полк
к горе,
что сияет во мгле
горе,
что и в горе хранит
тепло,
и во мраке с горой
светло.

Отдала долг —
привела полк
к горе,
что сверкает средь всех
морей
и зовёт в океан дорог,
чтобы каждый добраться
смог.

Меня убьёт лишь тот, кто «любит»...

Меня убьёт лишь тот, кто «любит».
Кого душа моя голубит,
кого рука моя ласкает,
в меня все стрелы выпускает.
И копья все в меня вонзает
лишь тот, кого уста лобзают.

Вы для жизни, а я — не знаю

Вы для жизни, а я — не знаю:
воскресаю иль умираю,
доживаю иль заживаю,
ожидаю иль оживаю.
Телом таю и улетаю:
вы для жизни, а я — не знаю.

Яд

Бесчувственность под маской умиленья,
яд кобры  под глаголами елейными,
шипы терновые, обложенные травами,
признания нечистые, лукавые
и агрессивные как нечисть - Бог прости!
О, нет, увольте: грязь тут не в чести.

 

Сверяют ритмы по чужим часам...

Сверяют ритмы по чужим часам,
не ведая безвременья и вечности.
А мой будильник верен небесам
и служит человеческой беспечности.
Мои часы плывут, как облака,
минуты в небе чайками летают,
и время — подлокотник чудака —
заплату на холсте напоминает.

Небо ищет убитую птицу. О творчестве

Творчество — общее дело, творимое уединёнными.
(М. Цветаева)

Это наверное прозвучит странно. Творчество, с одной стороны, — форма вопрошания, а с другой — ответ и форма послушания. Поэзия — всегда ответ Неба на вопрошание художника. Точный и единственно верный ответ. Именно этот художник задаёт именно этот вопрос единожды (в своей жизни и в вечности), и единожды получает на него ответ — потому это ответ для всех. Поэзия — вещь одноразовая, единичная, неповторяемая ни при каких обстоятельствах.

Не знающие цены поэтическому слову не могут и вполне понять его, не могут принять его весть, ибо для понимания требуется подвиг, схожий с подвигом поэта, т. е. мужество предстояния в бытии перед Бытием, готовность жертвовать собой ради этой Встречи, ради этой вести, смертельная нужда в ней.

Поэзия — не рифмоплётство, не правила стихосложения, а разговор с Бытием. Вопрошающий всегда немножко Иов: дерзающий, имеющий онтологические основания для своего дерзания, святой и грешный в одночасье, и, главное, свято верящий в добродетельность Творца — как Авраам. Интенсивность его вопрошания предельна, и только поэтому он добывает звезду, недоступную другим, не обожжённым жаждой.

Ей...

Она себя, как мёртвую, в наём
и дьяволу, и Богу в одночасье
сдала, чтоб выжить - мертвенный приём:
побег от скорби в череду несчастий.
Пусть гонит смерть стадами облака,
хоть клоком шерсти на ветвях остаться -
не умереть, а жизнью тлеть, пока
земным путём приходится скитаться.
Болит, болит - скорей перевязать
страдалице её пустыни раны.
Вновь сердце слово силится сказать
в забывчивости сонные туманы.

* * *

Свет

Собираю себя в пучок,
чтобы луч световой,
словно нитку в иголку
продеть и смотреть,
смотреть, смотреть...

Видит только свет,
вне луча видения нет.
Свет - это скорость мысли
и плотность жизни.

Шью себя новой нитью,
ночь летит неясытью:
в утро ложусь тканью
нового мироздания.

Небо ищет убитую птицу

Небо ищет убитую птицу,
птице убитой небо снится:
воздух на крыльях, ветер в лапах,
в ноздрях земли безбрежной запах.
Синь океана в глазах таится
даже у мёртвой, забитой птицы;
даже у той, что летать боится
синь океана в душе ютится.
Птица и небо срослись навеки,
как андрогинные человеки,
как сообщающиеся сосуды.
Небо любви, поцелуй Иуды -
в птичьих глазах - никак не забуду.

Разбитое корыто

Разбитое корыто,
если и вправду разбито,
а не от лени треснуло -
если бы... Да, если бы
не было позабыто,
если бы было полито,
и посажено в землю,
проросло бы.

Внемлю и поливаю
рану корыта в надежде -
оно не будет прежним,
но живее станет.
Порастёт жизнью:
кривой, непрошеной,
взъерошенной.

Жажда не утолима:
не проходи мимо
разбитого кем-то корыта -
пусть оно будет политым.

Человек — птица ленивая

А птица ли? Или всё же, скорее, тот самый ёжик из анекдота: ёжик птица ленивая, пока не пнёшь его — не полетит? Злой анекдот, потому что у ёжика нет крыльев по определению. Но анекдот-то о людях, а если это про людей, то правда. Человек, словно курица — носит в себе потенциальную возможность полёта, но не летает.

Я как-то видела в сети фотографию взлетевшей перед носом тигра курицы. В момент смертельной опасности она всё-таки вспомнила о том, что она не только несушка, не только поставщица яиц, окорочков и крылышек для магазинов, но и птица, т. е. существо, рождённое с крыльями — для полёта.

С человеком можно поступить таким же образом, как поступают с курами: направить в сторону супермаркета, а не в сторону Неба. И тогда получится «биография насморков, потребления пищи, сварения, прочих естественных отправлений; считать биографию эту моей — всё равно, что считать биографией биографию этих вот брюк. Есть другая: она беспричинно вторгается снами в бессонницу бденья; когда погружаюсь я в сон, то сознанье витает за гранью рассудка, давая лишь знать о себе очень странными знаками: снами и сказкой» (А. Белый, «Записки чудака»).

Праотец Авраам и мы. Трудные вопросы

Не люди, Сам Господь назвал христианского Бога «Богом Авраама, Исаака и Иакова» (Мтф. 22:32). «Авраам поверил Господу, и Он вменил ему это в праведность» (Быт. 15:6). Авраам не просто верил в Бога, но всецело полагался на Него, доверял Ему, был безропотно послушен, даже услышав требование принести в жертву своего сына Исаака, ибо знал, что Бог благ.

Сюжет известен, ход событий тоже. Непонятным остаётся другое: почему собственно Авраам был уверен в том, что слышит именно Бога, а не, скажем, его противника? Если перенести действие в наши дни, то мы увидим, что некий отец соглашается зарезать своего сына. Страшно. Наш внешний взгляд не позволяет понять что-то главное, ускользающее: Авраам — загадка, он только кажется нам понятным. Может быть дело в том, что его история из времён Ветхого Завета, когда Бог не стал ещё внутренним, Богом в нас, а был только внешним фактом, потому что Христос ещё не воплотился, не стал одним из нас? Можем ли мы так же легко доверять своим переживаниям и ощущениям, как это делал Авраам?

На трудные вопросы отвечает Константин Владимирович Яцкевич, православный кризисный психолог, преподаватель нравственно-ориентированной христианской психологии в Школе катехизаторов Минской Епархии Белорусской Православной Церкви.

Страницы