Известно, что православие имеет для общественного сознания эстетическую и культурную ценность, которая зачастую предполагает четкое отделение собственно культурологического аспекта православного мировоззрения от аспекта догматического. Данное явление особенно характерно для современных исследователей русской литературы, которые зачастую впадают в две крайности: или делают любого писателя, затронувшего религиозную проблематику, носителем и проповедником православия, или же видят в духовных изысканиях литераторов исключительно культурологическую, но не мировоззренческую ценность.

Прежде всего уточним определения. Если речь идет о православном мировоззрении, то понятия «церковная жизнь», «церковная культура» будут для нас синонимичны «духовной жизни», «православной теме» и др. Эта оговорка необходима для тех читателей, кто воспринимает Православие через призму эстетико-культурных категорий, провоцирующих резкое разделение таких понятий, как «православное мировоззрение» и «церковная культура». При таком разделении православие представляет собой некий симбиоз различных артефактов религиозной и светской культуры вне их связи с мировоззрением, породившим их и обусловившим их непреходящую ценность.

Поскольку Православие как вероучение не существует для нас вне Церкви и догматов Священного Писания, постольку всякие рассуждения о «духовной жизни» вне «церковной жизни» (в широком смысле этого явления, когда Церковь мыслится не как социальный институт, а как единство во Христе, достигаемое через исполнение церковных таинств) теряют смысл. Поэтому попытки представить едва ли не всех русских писателей, так или иначе затрагивающих религиозную проблематику в своих произведениях, носителями и проповедниками Православия, видятся нам несостоятельными. Представляется опасной ситуация, когда наличие православной тематики в произведении того или иного автора оказывается достаточным основанием для того, чтобы на примере его творчества судить о Православии как мировоззрении. Абсолютно очевидно, что при таком подходе не исключены два вредных последствия: во-первых, искаженное представление о православном вероучении (если оно неверно понято самим художником), а во-вторых — неправильная оценка места и значимости писателя в русской культуре.

Если обратиться к отечественной литературе последних трех столетий, выделяя наиболее крупных ее представителей, можно заметить, что православная тема оставалась на периферии творческого интереса большинства русских писателей. Она не оказала заметного влияния ни на сюжеты, ни на проблематику произведений. В тех случаях, когда церковная жизнь оказывалась предметом изображения, она нередко становилась объектом сатиры и обличения. Мировоззренческой основой художественного произведения православие являлось в самых редких случаях, о которых будет сказано ниже.

По наблюдению профессора филологии А.М.Любомудрова, даже те писатели, чьи судьбы тесно переплелись со стихией русской церковной жизни, прежде всего монашества, в чьих письмах и дневниках мы находим глубокое понимание православия, «в своих литературных творениях не оставили картин духовного подвижничества»1, т.е. не проявили художественного интереса к этической стороне православного вероучения.

Эстетика тайны, религиозный мистицизм, теургизм — все это в гораздо большей мере привлекало художников, нежели православное мировоззрение в целом, как цельное мышление, образ жизни, мировидение. Русская классическая литература нового времени «не предоставила ни одного персонажа, побудительной причиной к уходу в монастырь у которого была бы любовь к Богу, ни одного аскета, в основе подвигов которого лежало бы стремление к смирению, покаянию и очищению от грехов — а не какая-либо внешняя мирская причина»2.

Нередко религиозная символика и образность использовались для решения злободневных политических и социальных задач. «Та легкость, с которой художники вводили в свои романы и повести образ Спасителя и оперировали Его именем, приспосабливая его к своим собственным рассуждениям, претендующим на философскую глубину, говорит об удаленности от подлинной христианской проблематики»3.

Проявление писательского внимания к элементам религиозной культуры (церковное пение, иконопись, храмовая архитектура, летописи и жития святых) привело к тому, что православная сфера обрела в общественном сознании эстетическую и культурную ценность. Однако подлинное духовное значение этих элементов, ставших артефактами культуры, оставалось постигнутым не до конца. Эстетическая сторона духовных явлений оказывалась более доступной для восприятия и оценки, что стало причиной и некоего идеологического крена в общественном сознании: для большинства русских мыслителей эстетика православия так и осталась высшей ценностью, а отдельные шедевры церковного искусства, вне их богословского осмысления, стали символами национальной культуры (например, «Троица» Андрея Рублева). При этом восприятие Церкви как материнского лона этой культуры остается у большинства носителей той же национальной культуры далеко не однозначно позитивным.

«Православная жизнь» и «церковная жизнь» в сознании современного человека очень разные, отдаленные друг от друга сферы. Вследствие эстетического восприятия религиозных явлений Православие сегодня мыслится большинством людей вообще вне Церкви, как одна из отраслей человеческой культуры, «одухотворяющая культуру божественным веянием».

Например, известный отечественный исследователь религиозной эстетики В.В.Бычков так охарактеризовал данную ситуацию: «В целом русская теургическая эстетика... убедительно показала, что эстетический опыт во всех его проявлениях, красота как высшая ценность, искусство в его традиционном понимании чувственно воспринимаемого выразителя духовной материи составляют сущностную часть бытия человека..., без которых человек может утратить свой высокий современный статус в Универсуме, свою сущность»4.

И далее итоговые, программные слова: «...все многовековые наработки в области чистого искусства и эстетики в будущем могут и должны выйти за пределы самого искусства и работать над теургическим... преображением жизни человеческой согласно высоким эстетическим нормам, превращая ее в эстетически возвышенную и духовно наполненную симфонию бытия, органически вливающуюся в мощную гармонию Универсума»5.

Как видно из этих строк, художественной деятельности человека присваивается созидательная значимость и «духовная» преображающая сила.

В.Бычков опирается здесь на мнение русского мыслителя ХХ века Николая Бердяева, который в своих философских изысканиях пришел к выводу, что «любое творчество теургично, в творческом процессе за человеком-творцом всегда стоит божественная сила, некая глубинная энергия, вдохновляющая его на творчество»6.

А что если истинная природа этой «некой глубинной энергии» и «божественной силы» обретается не в православном вероучении и даже не в христианской культуре?

Попробуем в самых общих чертах рассмотреть проблему издалека, во многом опираясь на известное исследование А. Моторина в области духовных основ словесного творчества7.

Благодаря православию на Руси утвердилось представление о слове как живом, целостном организме, некоем духовном единстве, отражающем, подобно зеркалу, личностные качества автора. «Человек, творящий слово (как словесное сочинение), уподобляется Богу и вдохновляется Богом. В слове, творимом боговдохновенно, отражается личность Бога как верховного автора и личность человека как соавтора»8. В этом коренная особенность русского представления о художественном творчестве. С момента принятия православной веры на государственном уровне в общественное сознание вошло понятие о словесности как даре Божием. «Наименование Иисуса Христа Божественным Словом (Логосом — по-гречески), в Котором содержатся и от Которого проистекают все благодатные слова, как ничто другое развило обобщающие возможности понятия слова в русском языке. ...Создание нового слова мыслилось как событие исключительное, чудесное, как плод Божественной благодати, а не самостоятельного человеческого произволения»9.

Именно отсюда, из этого благоговейного отношения к слову как единице духовного смысла, как строительному материалу духовного творчества, проистекает важнейшее различие между традиционным, исконно русским и заимствованным, западноевропейским подходами к созданию художественного текста.

Прежде чем мы перейдем к анализу конкретных произведений, различных по методу их создания, а следовательно, и по разному осваивающих религиозную, прежде всего православную, сферу, скажем еще несколько слов о предыстории возникновения двух полярных тенденций в отношении к той области человеческой культуры, которую именуют то словесностью, то литературой. Какое из этих двух именований точнее отражает суть явления? И не подразумевает ли каждое из этих понятий какой-то свой подход к словесному творчеству?

Оба понятия равноправно, на первый взгляд, сосуществуют в отечественной филологии. Однако в их сосуществовании есть одна особенность, заключающая в себе некое скрытое «сверхрассудочное, духовное противоборство», основанное на том, что понятия «литература» и «словесность» оказываются ключевыми соответственно для западного и русского типов художественного сознания. «Каждое из этих слов тяготеет к обозначению всей совокупности устных и письменных произведений. ...Состояние явного и скрытого взаимного подавления приводит к тому, что понятия словесности и литературы время от времени становятся знаменами противоборствующих лагерей. Во времена преобладающего стремления к возрождению основ исконно русского мировосприятия у нас усиливается и распространяется понятие словесности. Напротив, в эпохи, когда преобладает западническая направленность духовных устремлений, берет верх понятие литературы»10.

Чем же объясняется это «духовное противоборство» между двумя филологическими понятиями? Только ли проблемой противостояния исконного и заимствованного? Или же в самом заимствовании заключен некий опасный для исконного смысла разрушительный элемент?

Действительно, у этой филологической проблемы религиозные, духовные основания.

Забвение исконного смысла словотворчества и привело к возникновению литературы на русской почве. Это искусственно привитое понятие имеет чуждые христианству религиозные корни.

Высокое представление о богодухновенности слов, о целостности их корневого, богоданного смысла, с одной стороны, и об относительной условности, подчиненности знакового их эквивалента (букв) сформировалось сначала у православных греков, а затем и у славян под влиянием известных рассуждений апостола Павла: «Иже и удоволи нас служители быти нову завету, не письмени, но духу: письмя бо убивает, а дух животворит» («Он дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа: буква убивает, а дух животворит») (2Кор. 3,6). Церковнославянское «письмя» тождественно здесь «грамме» греческого оригинала, т.е. отдельному письменному знаку, отвлеченному от целостного духовного смысла. Отдельные буквы, составляющие слово и целый текст, сами по себе не формируют этот целостный смысл. Более того, они могут быть смертоносны, если им придается какое-то особенное духовное значение, власть вне живого духовного содержания всей совокупности слов, составляющих текст. В том же послании к коринфянам апостол Павел как раз и говорит о самодовлеющих «смертоносных буквах» («смерти письмены»), которым иудеи поклонялись больше, нежели словам божественного завета, почитая каменные скрижали с начертанными на них знаками, но не исполняя заповедей в их глубинном духовном смысле.

«Вместо того чтобы понимать слово Писания в духе и истине, иудейские книжники старались выполнять все требования закона только внешним образом, по букве, по звуку. Излагали закон, указывали на то, как следует применять общие требования его ко всем возможным случаям разнообразной, частной и общественной жизни, — и при этом впадали в излишние тонкости, мелочные перечисления всех возможных и невозможных случайностей, в служение букве, в казуистику, которая часто вела только к праздному пустословию»11.

Это отчетливое различение мертвой буквы и живого слова у апостола Павла обусловлено его знанием дохристианской иудейской философской традиции, основанной на книжной премудрости Талмуда и каббалы. Согласно каббалистическому учению, Бог сотворил мироздание из двадцати двух букв. Зная тайную силу этих букв, человек может своевольно изменять мир, творить новые миры, причудливо сочетая различные буквы в словесном творчестве12.

Учителем будущего апостола Павла, во времена своего фарисейства именовавшегося Савлом, был знаменитый раввин Гамалиил, который в свою очередь был духовным преемником законоучителя Гиллеля, выходца из Вавилонии, бывшей колыбелью восточной магии. Хорошо зная суть пантеистического учения о магической власти отдельных букв, которым присваивается божественное могущество, способное обожествить и человека при условии овладения их таинственной силой, апостол Павел предостерегает христиан от этого соблазнительного заблуждения. Он напоминает новообращенным адресатам своего послания, что только Дух Божий чрез Божественное Слово, Иисуса Христа, оживляет мертвые, безликие и бессильные буквы, вдыхая в их сочетания силу смысла и созидательную власть. Позднее святитель Василий Великий, развивая греко-православное богословие слова, писал: «Имя Божие называется святым, конечно, не потому, что в самих слогах имеет некоторую освящающую силу, но потому, что свято и чисто всякое свойство Божие и всякое понятие о том, что преимущественно в Боге усматривается»13.

Таким образом, христианскому мировоззрению было свойственно видеть творческую силу не в буквенном составе слова, а в преимущественной связи словесного смысла с «освящающей силой» Божества. «В начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово» (Ин. 1,1). Принятие и усвоение православной веры и ее Священного Писания, прежде всего Евангелия, было началом славянской письменности и словесности. При этом словесность включает в себя письменность как одну из форм творческого овладения словом.

Литература возникает на почве теургической художественной магии, получившей широкое распространение в границах римского языческого мира со второго века до Рождества Христова. Оказывая существенное влияние на латинское языковое сознание, магический теургизм порождает понятие, обозначенное словом litteratura (от littera «буква», «знак») — «азбука», «набор письменных знаков», а в более широком значении — «рукопись, сочинение, филология, ученость»14. Характерно, что представление о словесном творчестве, «рукописании», сочинении новых текстов посредством работы со словом и его смыслом вытеснилось, под воздействием восточной магии, представлением о творчестве как магическом ритуале овладения знаками и звуками, подчинения их своей воле. Поэтому вместо семантических единиц verbum («слово, выражение, речь, глагол») и vocabulum («слово, название, имя»), выражавших понятие слова как носителя целостного духовного смысла, в основу термина «литература» (в значении «словесное творчество») было положено именно латинское litteraе — «буквы».

Это «литературное», или «буквенное», мировосприятие стало катастрофически распространяться по всей латинской ойкумене. «...На почве магического обожествления письма уже в римской античности складывается представление об особом высшем типе художественной литературы — типе, выражающем своевольное творческое воображение автора, вымысел, который, будучи воплощенным с помощью силы букв в слова и сочинения слов, воплощается, тем самым, и в саму действительность. Коренной дух этой теургической «литературной» магии, наряду с каббалой, разнообразно выражали гностические, неоплатонические учения. Этот дух охватил культуру поздней античности и в дальнейшем, особенно с эпохи Возрождения, оказал самое сильное воздействие на западноевропейское литературное сознание. Если в Средние века это было еще в основном тайное низовое знание, отражающееся в магической литературе по алхимии, астрологии и т.п., то благодаря усилиям гуманистов Возрождения литературное сознание стало широко известным и, по сути, господствующим в Западной Европе»15.

Потеря интереса к самостоятельному смыслу слова привела к образованию таких откровенно «механистических» определений словесного творчества, как «беллетристика» («красивые буквы» по-французски) и «писательство», т.е. начертание знаков, работа со шрифтом (в немецком языке «шрифтстеллер» — «тот, кто расставляет буквы», «писатель»).