Вы здесь

Понятие Политического Православия (Аркадий Малер)

Вместе с объективным ростом социокультурного влияния Русской Православной Церкви в 2000-е годы кардинально изменился и идейно-психологический климат как внутри, так и вокруг церковной общественности. Само избрание известного своей миссионерской деятельностью Патриарха Кирилла на Поместном Соборе в январе 2009 года стало поворотным событием, ускоряющим все возможные процессы активизации церковной и околоцерковной среды. Одним из очень многих признаков этого заметного обновления стало внезапное возникновение и популяризация такого понятия как «Политическое Православие», которое еще не успело обрести необходимой идеологической внятности, как тут же стало предметом скандальной критики с самых разных сторон. При этом, поскольку понятие «Политического Православия» слишком неопределенно, сами критики вкладывают в него совершенно разные, подчас взаимоисключающие смыслы, так что из отрицания идеи их борьба превратилась в отрицание самого термина подобно борьбе с любым новоязом только за то, что он новояз. Однако это понятие стало жить своей собственной жизнью, обретая как новых противников, так и многих сторонников, причисляющих себя к Политическому Православию как само собой разумеющейся позиции для православного человека. Попытаемся, наконец, разобраться в происхождении и смысле этого понятия.

Генезис термина

Изначально термин «Политическое Православие» родился вовсе не в среде православно ориентированных политиков в качестве их емкой идеологической самоидентификации, а на совершенно противоположном полюсе — в устах секулярно-либеральных журналистов в качестве удобного жупела для определения любой православно-политической активности. Так, это понятие впервые прозвучало в названии книги либерального политолога Александра Верховского «Политическое православие. Русские православные националисты и фундаменталисты, 1995-2001 гг.», изданной информационно-аналитическим центром «Сова» в 2003 году, при финансовой поддержке Фонда Макартуров. Следующим изданием аналогичного типа была книга Анастасии Митрофановой «Политизация „православного мира“» (М., Наука, 2004), также изданной при поддержке Фонда Макартуров, в которой с первых слов говорится о том, что «в центре нашего внимания будет основанная на православии политическая религия, т.е. идеология политического православия».

К сожалению, оба исследования, хотя и рассуждают о смысловых границах своего предмета, никакого точного, внятного и позитивного определения «политического православия» не дают, что и неудивительно. По неизменному закону логики объем понятия обратно пропорционален его содержанию, поэтому, чем больше мы будем расширять рамки этого объема, тем меньше возможных объектов окажутся в этих рамках, а следовательно, критика «политического православия» сведется к обсуждению минимального количества имен и организаций, что очень невыгодно его потенциальным критикам и больше будет похоже на откровенный пиар. В своей статье «Политическое православие в российской публичной политике» (2005), в завершении отдельной части «Понятие политического православия» А.Верховский пишет: «Видимо, правильнее всего было бы говорить о разных кругах политических групп, характеризующихся большим или меньшим акцентом на православие. Причем политическими группами при этом следует считать не только те, которые сами определяют себя как таковые, но и любые группы, имеющие отношение к политике. В самом первом приближении таких кругов оказалось бы три: первый, внутренний — группы, однозначно опирающиеся в первую очередь на православное вероучение; второй, средний — группы, активно его использующие в своей идеологии; и третий как периферия политического православия — группы, лишь временами к православию апеллирующие». Из этого рассуждения следует, что под соответствующее понятие может попасть кто и что угодно, хотя до этих слов автор говорил, что «при более широком понимании следует придерживаться достаточно жестких критериев отбора».

Определение этого понятия у А. Митрофановой — «основанная на православии политическая религия, т.е. идеология политического православия», данное без всякого предварительного рассуждения, настолько субъективно, что даже трудно представить себе хотя бы одного православного активиста, который бы с ним согласился. Во-первых, в этом определении само Православие уже понимается как совершенно аполитичная религия, так что любые проявления ее политической активности автоматически воспринимаются как заведомо «еретические», как феномены иной религиозности. Во-вторых, религия не может быть политической идеологией, как политическая идеология не может быть религией, между этими понятиями есть принципиальное различие. Однако из этого не следует, что невозможно, с одной стороны, такое явление как «религиозная идеология», и, с другой стороны, «политическая религия», но смешивать их недопустимо.

Таким образом, «политическое православие» стало предметом скандальной критики не в результате своего, хоть сколько-нибудь продолжительного развития, а еще не успев появиться на свет, — этот ребенок буквально был рожден для того, чтобы с ним же бороться. Очевидно, что этот жупел стал калькой с ранее известного термина «политический ислам» и должен был вызывать у поверхностной публики соответствующие аллюзии. Истории идей известно очень много случаев, когда этически нейтральные термины становились чуть ли не обсценными, поскольку неразрывно сопрягались с вызывающими смыслами. При этом, необходимо помнить, что не только любые ассоциации «нейтрального» слова и «негативного» смысла возникают далеко не у всех, но и сами «негативные» смыслы для иных людей могут оказаться весьма «позитивными». Между словами и смыслами нет прямой онтологической связи, и значение любых слов имеет силу только в конкретных «лингвистических сообществах» (Витгенштейн), количество которых в постмодерную эпоху бесконечно увеличилось как за счет их внутреннего дробления, так и возникновения совершенно новых. Техническим воплощением этого процесса является невероятное умножение разноформатных средств массовой информации и ускоряющееся распыление всего медийного пространства, так что современный человек оказывается в ситуации сложнейшей «языковой игры» на психологическое выживание. Особенно болезненно эта ситуация проявляется в герменевтическом конфликте поколений, когда за последние двадцать лет почти каждый год привносил с собой новые правила этой бесконечной «игры» слов и смыслов.

«Ненавидимы всеми за имя Моё»

Между тем, не только этически «нейтральные» термины часто обретали ужасающие значения или «мигали» потом взаимоисключающими сигналами подобно неуловимым квантам, но и многие слова и формулы, которые сегодня для огромных «лингвистических сообществ» носят однозначно положительный смысл, изначально возникали как откровенные оскорбления и обзывательства. Не будем уходить в сторону, вспомним историю самого Христианства. Вспомним, что многие слова и символы, которые сегодня для христианского сознания носят благоговейный характер, когда-то имели сугубо унизительное значение. Само слово «христианин» первоначально было не самоназванием последователей Христа, а было придумано их врагами как клеймо — типа «член секты некоего Христа». В Новом Завете это слово встречается два раза и в обоих случаях отражает его контекстуальный оттенок. В первом случае царь Агриппа говорит апостолу Павлу: «Ты немного не убеждаешь меня сделаться христианином» (Деян. 26:28), то есть пойти за «этим» Христом. Во втором случае апостол Петр говорит: «Только бы не пострадал кто из вас, как убийца, или вор, или злодей, или как посягающий на чужое; а если как Христианин, то не стыдись, но прославляй Бога за такуюучасть» (1 Пет. 4:15-16). Эти слова святого Петра полностью согласовываются с призывом Самого Христа: «и будете ненавидимы всеми за имя Моё» (Мф. 10:22), но «кто отречется от Меня перед людьми, отрекусь от того и Я пред Отцом Моим Небесным» (Мф. 10:33).

Но если слово «христианин» носило унижающий смысл со стороны людей, наблюдающих за жизнью христианской Церкви со стороны, то многие символы самого Христианства уже носили «унижающее» происхождение c самого начала. Сам Крест Христов — это ничто иное, как наиболее оскорбительное из всех возможных орудий смертной казни, которое не могло применяться к гражданину Римской империи. Если апостол Павел был казнен усекновением главы, именно как гражданин империи, то Христос был распят на Кресте как очередной преступник из среды оккупированного римлянами народа. Сегодня же не только Крест, но и все остальные орудия пытки, которые применяли ко Христу, являются для нас священными реликвиями и, более того, стали символами самого Христианства. Также и такие обозначения как «Назарянин» и «Галилеянин» в устах римлян и иудеев носили сугубо укоризненное значение, поскольку Галилея с её Назаретом считались глубокой провинцией, откуда, по определению, ничего сверхважного прийти не может. Даже христианская вера в устах ее противников иногда называлась «Назорейской ересью» (Деян. 24:5). Поэтому знакомым с христианской историей не привыкать к тем словесным изменениям и нововведениям, от которых иные обскурантисты шарахаются как от чего-то реально страшного.

Православие и больше ничего

Однако, также как последователи Христа со временем сами стали называть себя «христианами», так и у понятия «Политическое Православие» не могли не появиться сторонники. Как и всегда в подобных случаях, этих сторонников порядком больше, чем тех, кто осмелился открыто идентифицировать себя с этим явлением и даже придать ему доктринальное оформление, но судить об нем нам приходится только по этим активистам. Первым человеком, придавшим понятию «Политическое Православие» второе дыхание, был консервативный публицист Егор Холмогоров, выступивший с одноименной программной статьей в альманахе «Северный Катехон» № 1 (2005 г.).

Как и в работах любого творческого мыслителя, в статье Е.Холмогорова есть специфические концептуальные моменты, к которым можно относиться по-разному, от апелляции к историософским гипотезам «осевого времени» (Ясперса и Айзенштадта) до некоторых положений национал-консервативного характера. Но данное им определение «Политического Православия» весьма универсально и наверняка может быть принято большинством сторонников этого понятия: «В отношении идеологии должно быть четко установлено, что политическое Православие — это Православие и ничего больше. Оно исключает внесение в вероучение каких-либо чужеродных элементов, либо адогматизм или богословский модернизм. <...> Политическое Православие — это формирование конкретной политической позиции на основании догматики и канонов, нравственного и аскетического учения, истории и историософии Православной Церкви. <...> Тем самым мы можем четко отделить, что является политическим Православием от того, что им не является, представляя собой лишь остающуюся на личной совести политическую активность конкретных православных или именующих себя таковыми. Таким критерием различения является соответствие или несоответствие Церковному Преданию».

Следующим текстом манифестного жанра на эту тему была статья автора этих строк «Открытие Политического Православия», которая была опубликована по предложению одного журналиста газеты «Завтра» № 733 от 5 декабря 2007 г. Сам феномен Политического Православия, который к этому моменту уже имел определенное развитие, описывается там как «активное лоббирование интересов Православной Церкви во всех общественных сферах и, в первую очередь, в системной и несистемной политике» и вместе с этим подтверждается необходимое положение о том, что «в отличие от других околоправославных движений, Политическое Православие исходит только и только из догматического учения ортодоксального Христианства и строго отличает это учение от всего, что им не является».

Вместе с этим этот термин стал входить в моду, так что самые разные политические активисты с большей или меньшей степенью сознательности стали называть себя его сторонниками, что, естественно, вызывало определенное раздражение как у прямых, так и косвенных противников Православной Церкви. Относительная популярность этого термина, к распространению коего никто никаких особых усилий не прилагал, объяснялась и объясняется его широтой и, одновременно, точностью. Сторонник «Политического Православия» совершенно не обязан связывать себя с какими-либо политическими, правовыми, экономическими и т.п. позициями, и в этом плане не ограничен в своем выборе. Но эта свобода идеологического выбора и политического маневра гарантирована ему предельной точностью религиозной идентификации — он православный, и этого для него достаточно. В итоге те люди, которые хотели отстаивать интересы Православной Церкви и православной цивилизации, но не могли или не хотели определиться с иными политическими предпочтениями, получили наиболее удобный термин для определения своей позиции.

Жертва «широкой автономии»

Однако, не успело Политическое Православие стать предметом ответственной концептуальной дискуссии, не успели появиться какие-то новые программные статьи от его имени, как оно уже «попало под лошадь» сугубо политического, а точнее сказать, церковно-политического процесса. 21 декабря 2007 года в Киево-Печерской Лавре состоялось заседание Архиерейского Собора Украинской Православной Церкви Московского Патриархата, на котором ожидалось если не самостийное провозглашение автокефалии, то, по крайней мере, официальное заявление к Московскому Патриархату с просьбой предоставить эту автокефалию. Три дня в православном Киеве царила очень нервная обстановка, Лавру осаждали как сторонники, так и противники этого решения, а также проходила специальная конференция московского Института стран СНГ, в частности, посвященная этой проблеме. Как участник этой конференции и свидетель тех киевских событий, могу сказать, что настроение у всех было весьма пессимистическим, поэтому отказ от этого требования выглядел приятной неожиданностью. Тот Собор не стал упрашивать Москву об автокефалии, но это стоило ему серьезной жертвы в виде отречения от наиболее активной части прихожан, которые выступали против проекта автокефалии. В резолюции этого Собора, написанного на современном украинском языке, значилось: «Мы также осуждаем так называемое „политическое православие“, которое предусматривает внесение в церковное ограждение политических лозунгов, поскольку это не отвечает духу Христовой проповеди»...

Саму идею автокефалии УПЦ на сегодняшний день в ее руководстве лоббирует группа молодых, антимосковски настроенных иерархов, среди которых больше всего известны епископ Переяслав-Хмельницкий Александр (Драбинко) и священник Петр Зуев, получившие определенное влияние на престарелого митрополита Киевского Владимира (Сабодана) и фактически формирующие новое лицо Украинской Церкви, если только это влияние не будет остановлено в ближайшее время. Совершенно очевидно, что отказ от автокефалии на Архиерейском Соборе УПЦ МП 21 декабря 2007 года — это лишь временное отступление антимосковского лобби, которое в любой момент может перейти в новую атаку. Но этот отказ был не бескорыстным — в компенсацию «морального ущерба» автокефалистов была принесена жертва в виде того термина, который сегодня объединяет все наиболее активные и молодые промосковские силы среди православных активистов на Украине. Никакого предварительного обсуждения «Политического Православия» на этом Соборе, конечно, не было и быть не могло, поскольку это было не выгодно его противникам — ведь так бы выяснилась полная бессмысленность этого обсуждения. И когда известный протоиерей Андрей Новиков, секретарь Одесской епархии и ныне член Синодально-Богословской комиссии Московского Патриархата, предложил обсудить этот термин, его просьба была холодно отклонена. Таким образом, осуждение «Политического Православия» Архиерейским Собором УПЦ МП носило абсолютно политический характер, какой только и может иметь любое осуждение этого политического явления.

Абсурдность этого осуждения наглядно прослеживается в тексте самой резолюции. Кто из теоретиков «Политического Православия» хоть раз написал, что оно «предусматривает внесение в церковное ограждение политических лозунгов»? И о каких конкретно «политических лозунгах» вообще может идти речь? Приведенные выше цитаты из программных статей его теоретиков свидетельствуют, что «Политическое Православие» — это то же самое Православие, и его позиция основана исключительно на догматическом учении Вселенской Православной Церкви, а отстаиваемые им интересы — это интересы самой Церкви, интересы самого «церковного ограждения». «Политическое Православие» возникло именно для того, чтобы не вносить в Церковь никакие политические разделения, а сделать саму Церковь главным и самостоятельным субъектом политического процесса. Если православный политик вносит в Церковь разделение по внецерковным признакам, то он уже никак не может считаться полноценным сторонником «Политического Православия». И о каком неприятии «политических лозунгов» могут говорить люди, которые отстаивают идею украинской «автокефалии» — абсолютно политического проекта?

Между тем, невнятность этого осуждения была настолько очевидна многим православным людям как на Украине, так и в России, что даже многие противники «Политического Православия» не вспоминают это событие, поскольку его сугубо политическая природа достаточно очевидна. Кроме этого, не до конца ясен статус такого образования как Архиерейский Собор «самоуправляемой Церкви с правами широкой автономии», каковой является УПЦ МП. Сейчас уже понятно, что если бы в 1990 году Московский Патриархат не стал бы предоставлять той части Церкви, которая занимала территорию УССР, этот двусмысленный статус «прав широкой автономии», то многих проблем просто не возникало, и в частности, эту часть Церкви нельзя было бы использовать в откровенно политической войне против России и русского Православия.

Понятие Политического Православия

Объем понятия «Политическое Православие» настолько узок, что его референты могут множиться в бесконечной прогрессии. Но все-таки есть два неотъемлемых признака, без которых они перестают ему отвечать. Во-первых, они должны быть православными, то есть их мировоззрение должно быть основано на догматическом учении Вселенской Православной Церкви, а не чего-то другого. Во-вторых, они должны быть политически активными, то есть их православное мировоззрение должно регулярно подтверждаться в их активной политической позиции. Политическое Православие — это политически активное Православие, это Православие в его политическом измерении, в измерении его политической активности. Поскольку этого определения абсолютно достаточно, то никакой монополии на «Политическое Православие» ни у кого в принципе быть не может, а если оно время от времени ассоциируется с какими-либо именами и структурами, то это происходит только потому, что они больше других апеллируют к этому термину.

Как и у любого политического явления, у «Политического Православия», разумеется, есть политические противники, относящиеся к нему, мягко говоря, весьма плохо. Их перечень довольно предсказуем — это все те политические силы, которые не заинтересованы в усилении Православной Церкви и активизации православного мира как такового. Эти силы выступают против «Политического Православия», потому что они против любого Православия, и готовы терпеть его только в глубоко пассивном и аполитичном состоянии. Не удивительно, когда против «Политического Православия» выступают секулярные либералы, коммунисты, националисты, цезаристы, исламисты и т.д., их антиправославная позиция обусловлена их идеологией. Если же кто-то из них вдруг делает какие-то реверансы в сторону «Политического Православия», то это может объясняться только тем, что он видит в нем временного союзника в тех или иных политических целях. Например, секулярный русский националист может вполне справедливо считать, что православная традиция укрепляет культурную идентичность русской нации и поэтому ее усиление может пойти на пользу национальной сплоченности. Секулярный либерал также справедливо может считать, что нет иного шанса спасти ценности «свободы личности» в нелиберальной стране, кроме как за счет христианской ортодоксии, где эта ценность все-таки существует. И таких случаев может быть очень много, из таких «мезальянсов» состоит весь политический процесс, и они не удивительны. Удивительными бывают случаи «внутренней оппозиции», когда против «Политического Православия» вдруг выступают сами православные, но именно это противоречие позволяет нам еще глубже прояснить специфику этого феномена, чем естественная оппозиция с внешним противником.

Сразу заметим, что, как это очень часто бывает в политике, многие люди выступают против тех или иных идей не потому, что они им действительно не нравятся, а потому, что они ассоциируются с другими людьми, которые вызывают у них раздражение по совершенно не-идеологическим причинам. Представим себе, как много сегодняшних борцов с «демократией» и «либерализмом» вполне спокойно и даже хорошо относились бы к этим словам, если они не были связаны в их представлении с той политикой, которая часто проводилась во имя этих слов. Также и с Политическим Православием — некоторые его противники никогда не удосужатся анализировать программные тексты его теоретиков, зато с удовольствием будут разбирать случайные высказывания и поступки его временных сторонников. И хотя это прецеденты не политического, а сугубо психологического характера, их приходится иметь в виду.

Однако «внутренняя оппозиция» «Политическому Православию» имеет также и сугубо политические, и более того, идеологические мотивации, которые могут быть не сразу очевидны даже их носителям. Православные критики этого термина редко формулируют свои претензии в точных концептуальных дефинициях, но чаще всего говорят о недопустимости «смешивать Православие и политику», то есть повторяют риторику резолюции Архиерейского Собора УПЦ МП от 21.12.07. Безусловно, Православие и политика — это разные вещи, и не надо их путать, и если кто-то выступает за аполитичное Православие и против любой православной политики вообще, то с формальной точки зрения он никаких догматов и канонов не нарушает, и отрицание «Политического Православия» со стороны самих православных вполне «имеет право на существование», как говорят в таких случаях. Главное, — чтобы это отрицание было внятно мотивировано и не превращалось в отрицание самого Православия, что вполне возможно. О соотношении «православного» и «политического» мы еще порассуждаем, но обратим внимание на то, что упрек в «политизации» — далеко не единственный. В самом словосочетании «Политическое Православие» есть нечто, что раздражает даже наиболее политизированных православных активистов, как будто взрывая их прежние представления о задачах церковной и околоцерковной политики. И вот это самый интересный и самый важный момент этой темы.

Не политизация Христианства, а христианизация политики

Дело в том, что до сих пор Православие никогда не выступало в политическом пространстве как самостоятельная сила, а всегда сопрягалась с иными политическими элементами, придавая им необязательный религиозный «гарнир», которым эти элементы в любой момент могли пожертвовать как чем-то несерьезным. Действительно, что такое Православие в восприятии современного циничного политика? Это какая-то странная, аляповатая, архаичная религия русских и иных восточных европейцев, которая почему-то когда-то разошлась с внятным и организованным католицизмом и представляет из себя нечто пассивно-аморфное и блаженно-миролюбивое, что толком никак не используешь, разве что в целях умиротворения «этого населения»; мобилизирующий потенциал Православия, наверное, существует, но он входит в противоречие с этой миролюбивостью и может обернуться «экстримизмом», поэтому лучше его вообще не трогать. Конечно, этот циничный политик знает, что после возрождения Православия в 90-е годы в нем появились какие-то новые веяния, какие-то молодые люди, которые говорят какими-то новыми «заграничными» словами, и даже церковные власти иногда сами переходят на их язык, но разобраться в этих тенденциях совершенно невозможно, поэтому надо посмотреть, чем дальше всё это обернется...

Примерно такое же представление о Православии у многих «православных политиков», основной мотивацией которых является не отстаивание интересов Церкви, а совершенно иные задачи, как то — «борьба с нелегальной иммиграцией», «возвращение царя», «канонизация Сталина», «уничтожение Америки», «осеннее наступление трудящихся» и т. д. Православие в этих задачах играет роль благородной приправы, придающей всему делу не столько даже мировоззренческое обоснование, сколько чисто культурный аспект. Поэтому, свого рода, эмансипация Православия от политических движений до сих пор имела смысл его полной деполитизации и сворачивания в состояние той самой «пассивно-аморфной» религии, которой «ни до чего нет никакого дела». Однако с падением коммунистического тоталитаризма Православная Церковь, практически впервые в своей истории, оказалась в ситуации абсолютной политической свободы, к которой церковная иерархия не сразу оказалась достаточно готовой. Как бы это ни было удивительно, Православная Церковь в современной России переживает одни из самых лучших времен своей истории. В России восстановлено Московское Патриаршество, его конфессиональное положение явно доминирует, и при этом, государство абсолютно не вмешивается в жизнь Церкви, и даже считает это для себя зазорным ввиду известного поведения предшествующей власти. Но историческая инерция цезаристско-советской ментальности еще очень сильна, особенно у старшего поколения, и поэтому им невозможно представить себе политически активное Православие, не нуждающееся в обязательной мимикрии под иные идеологические формы. Именно поэтому их раздражает словосочетание «Политическое Православие», поскольку оно выражает самостоятельное политическое измерение Православной Церкви без какой-либо связи с иными элементами. Оказывается, что «эмансипация» Православия от любой случайной политической зависимости совершенно не предполагает отказ от самой политики. Оказывается, что можно быть православным активистом и, при этом, не выбирать между «либерализмом» и «социализмом», «монархией» и «республикой», «космополитизмом» и «национализмом», «западничеством» и «восточничеством», и т. п.

Поэтому само «Политическое Православие» может быть весьма разнообразным, воплощаться в очень разных оттенках, но это должны быть «оттенки одного цвета», их основу должно составлять только и только догматическое ортодоксальное Христианство, и больше ничего. Поэтому также «Политическое Православие» это никогда не «политизация» Христианства, но всегда — именно «христианизация» политики.

katehon.ru