Правило Бернулли-Лопиталя

Иногда в процессе обучения в голову приходят совершенно неожиданные мысли и рассуждения, которые казалась бы и возникать не могут. Но возникают. Всё-таки наука тонкое дело, наполненная различными дорогами и к моему удивлению, она тоже способна указать путь к совершенствованию и анализу собственной жизни.

Хотелось бы начать словами известного английского. историка и религиозного мыслителя Джона Роберта Силея (1834–95): «Науки — сестры религии; в том смысле, что они раскрывают часть законов, которые руководят Вселенной и жизнью человека. Таким образом, это ступеньки, ведущие к вере в Бога». И эти ступеньки действительно можно заметить. Нужно просто уметь смотреть на мир открытыми глазами, уметь сравнивать, анализировать и мыслить абстрактно.

Кипрос. Святой возжигатель лампад

Продолжаю маленькие зарисовки о Кипре

Ранней весной почти не встречается на Кипре праздношатающийся турист, а селения еще не пробудились от зимней спячки. Тем непривычней кажутся разреженный горный воздух, совершенная тишина и безлюдье сел. И размеренность, забытая текучесть времени, когда, сделав одно, неспешно переходишь к другому.

Монастырь святого Иоанна Лампадиста прячется в расщелине, вдали от главных трасс, и живёт по собственным часам. Когда-то здесь было много братии, теперь же всего двое: единственный иеромонах да экскурсовод. А ещё – древние камни, покрытая лишайником черепица, пронырливые ящерки и апельсиновое дерево с ярко-оранжевыми плодами. Сквозь камни, уложенные века назад, пробивается зелёная поросль, деревянные наличники темны от времени, но греют руки.

Записки врача

Повесть из времен императора Александра Севера1

Братья и друзья мои! Завершая путь земного странствия, решил я поведать вам о своих приключениях. Вернее, об одном, самом главном из них, без которого жизнь моя оказалась бы совсем иной. Или, скорее, вовсе не была бы жизнью. Ибо Господь наш Иисус Христос — это «путь и истина и жизнь» (Ин. 14, 7). Так пусть же свидетельством тому станет мой рассказ.

…Это случилось, когда я приехал в Рим. Вернее, вернулся туда после длительной отлучки. Ибо, хотя по рождению я — римлянин, мало того — римский гражданин2, я не был в родном городе более двенадцати лет. Из Рима меня увезли семилетним ребенком. Потому что моя мать, госпожа Хрисия, пожелала, дабы я, подобно ее отцу, деду и прочим мужчинам из ее рода, восходившего, по преданию, к самому Гиппократу, стал служителем Эскулапа3. Иначе говоря, врачом. Именно поэтому она и отправила меня на свою родину, остров Кос, в ученье к собственному брату, Аристарху, одному из тамошних асклепиадов4. Что до отца моего… впрочем, о том поведаю позднее.

Бревно в своем глазу

Опять мой друг нарушил слово...
Как воздержаться ("Не суди!"),
И не нахмурить бровь сурово,
И страсти остудить в груди?
"О Боже! Нам грозит разлука —
Я это не перенесу!"
— Не тыкай на соринку друга,
Начни с бревна в своём глазу.
 

Челобитная Лизеты

Жил-был на Руси царь-император Пётр Первый. Характером он обладал далеко не ангельским и однажды так разгневался на знатного придворного, что повелел посадить его в Шлиссельбургскую крепость и даже пообещал высечь на площади кнутом. Императрица, как, впрочем, и весь царский двор, не считали вину этого несчастного столь значительной и потому при каждом удобном случае просили государя смилостивиться и не наказывать его так сурово. Но Пётр ещё более раздражался и однажды запретил впредь напоминать о невиновности придворного.
Как-то утром царь по своему обыкновению поехал в Сенат, где его ожидали важные государственные дела. А сердобольная императрица думала-думала да и придумала забавный способ испросить у государя помилования провинившемуся придворному, не преступая царского запрещения.
Была у Петра любимая собачка — Лизета. В нечастые его свободные минуты она не отходила от императора, радостно повизгивая, облизывала ему руки, а иногда норовила лизнуть и в нос. Улыбаясь, грозный царь не противился этим восторженным собачьим шалостям-нежностям.

Письмо Рюрику

Купались как-то жарким днём мальчишки в Свислочи. Глядь ─ плывёт бутылка из-под шампанского, заткнутая пробкой. Выловили ребята её и увидели внутри свёрнутые в трубочку листы из ученической тетради, перевязанные тонкой прочной нитью. Конец нитки свисал из горлышка: разумно поступил «летописец» ─ не надо разбивать бутылку, чтобы достать листочки, исписанные мелким разборчивым почерком. Это было письмо… Рюрику.

Наука

Наука в мире есть простая:
не верить грезам золотым,
и жить, о счастье не мечтая,
и думать: "в мире ты один".

Сию науку я забыла,
сто тысяч лет живу мечтой,
хочу чтоб в грезах вечной силой,
мы пели гимн любви простой.

Хочу, чтоб в небе вновь искали
мы пламень бьющихся сердец,
и чтоб как дети снова стали,
не выбирая свой венец...

И вкус желаний различая,
мы в бурю времени рвались,
ведь мира истина простая,
нам говорит: "любить учись!"

А где любовь- утихнут грозы,
прольется ливень над землей,
сто тысяч лет о счастье слезы
сильнее той науки злой.

Кичится мир, что многого достиг...

Кичится мир, что многого достиг,
Проник в законы Бога и природы…
Но в нём иссяк высоких дум родник –
Коварен век безнравственной свободы.

Мир шатким стал, избравши власть купюр,
И меркнет, о святом не беспокоясь.
В нём стильная одежда «от кутюр»
Давно важней, чем искренность,
                                              чем совесть…

25.08.2010 г.
 

Последние времена

А правда в том, что всюду враг –
В саду, в подъезде и в квартире.
Куда ни направляешь шаг,
Ты для него – мишенью в тире.
И вот на негативе дней
Вдруг проступают откровенья:
То каноничные – темней,
То своевольные – светлее,
А то опять наоборот…
И каждый – часть, а целых – нету.
Броженье бурное идёт,
Охватывая всю планету.
И в каждом – золото и медь,
Мы то на папертях, то в спальнях.
И лишь святых всё меньше средь
Ортодоксальных и опальных.
И всё труднее с кем-то быть:
Кто знает, что он мыслит втуне?
И рвётся межу нами нить,
И девке верится – Фортуне.
…Но всё ж, в итоге кутерьмы
Отделятся от плевел зёрна,
И рожь отделится от тёрна,
И Свет отделится от тьмы.

Красота

Долго, как день. Как тысяча лет.
Нет расстояний. Тяжести нет.
Светлость повсюду. Бог – это свет.
Хочешь – и любишь. Смело, как дождь.

Лик узнаваем. Имя дано.
Тайна полна. И сердце – одно.
Ты не без крыльев. Кончилось дно.
Хочешь – и любишь. Просто, как ветер. 

Кирилловка. 6 (19) июля 2004.
 

Имя

                          EGO EIMI.
                          Ин. 18:5.

«Синица – птица». Связку опускают.
Глагол служебный незаметен мысли,
Как Бог средь мiра невидим.

Так Бог средь мiра невидим, что имя
יהוה – EGO EIMI – Азъ есмь * – невнятно,
Как птица голубь неярка.

А голубем привычно светло-сизым
Сам Дух Святой с небес нисходит, чтобы
Того, Кто есть Христос, явить.

«Так кто здесь есть христианин?» – чекисты
Наган в затылок упирают быстро.
Ответ летит как свет: Азъ есмь.

Stasis *

Мне нравится в плавном струении голоса слов
Искать подоснову бытийственной плотности мiра,
Свободу как свойство причастности всей полноте,
Свидетельство собственной связности с тайной истока.

Есть чёткая ясность и в Небе, и в свете земном:
Ни в Боге нельзя обмануться, ни в съеденном хлебе.
Но грань между ними играет приманками тайн
Бесовских иллюзий и сладостных самопрельщений.

Мне хочется в плавном струении голоса слов
Проникнуть не в петли кругов этих снов и блужданий,
Я должен пытаться попасть и предстать пред Лицом
Распятого Слова, Источника жизни и правды.

И плавным струением речи исток не достичь,
Пока я свободен блуждать и собой любоваться,
Пока не приставят ко мне распинающий гвоздь
И стук молотка не пробьёт во мне место для встречи.

Секс в православии

Слишком непривычно даже как-то противоречиво звучит словосочетание «секс в православии». Понятно, что для православных семей, как и для любых других, сексуальные отношения супругов естественны и значимы, но в теории «праведность», «чистота», «целомудрие», явленные монашескими идеалами, как-то с интимностью не вяжутся. А ведь, по сути, такое словосочетание очень глубоко связано с православным христианством, воспевающим созданный Богом семейный союз и умножение человеческого рода. За двадцать столетий из проповеди Иисуса христианство выросло в огромную культуру со своей философией, своим искусством, своим законодательством, своими семейными и бытовыми традициями. Православие среди прочего — это и супружество, и воспитание детей, и секс.

Станет ли православие народной религией в России?

О Православии как народной религии не могло быть и речи. Постепенно ситуация менялась. И сегодня в Русской Церкви — активном, а по мнению многих и властном, общественном институте — ставятся совсем другие жизненно-важные вопросы. Может быть, настала пора перестать опираться только на определенные группы россиян — тех же пенсионеров или интеллигенцию — и привлечь массы, обратиться к народу? Но сможет ли народ принять православие? Сможет ли русское православие стать действительно народной религией? И готово ли православие к тому, что на него, в свою очередь, повлияют (и уже начали влиять) народные массы? Возможно ли в итоге «облегченное» православие, или, как принято ныне говорить - «православие-лайт»?

Александро-Невская Лавра

Ранней весной и всегда

Река Монастырка. Трезвон, как из рая!
И льдинок плывут леденцы.
Вверху облаков лебединая стая,
как будто из лавры гонцы.

У лаврских ворот голубица да нищий,
И нищий толкует про Суд,
за это кладут кто копейку, кто пищу
и дальше по жизни идут.

В соборе просторном уютно и мило.
«Помилуй мя, Боже…» - звучит.
У раки с мощами Небесные Силы
бессменно и днём, и в ночи.

А князь Александр, по милости Бога,
на Русь из собора глядит –
с любовью и верой, с надеждой и строго…
Лампада молитвы горит.

Напротив, за речкой, лежит Достоевский –
печальник, страдалец, пророк.
Он смотрит на Лавру с надеждою детской,
оставив здесь сердце в зарок.

С другой стороны, у стены безымянной
Расстреляны были отцы.
Их встретило Небо нетленною манной,
им жаловал Агнец венцы.

Причастие

Я не шучу – я не играю – впредь
Готов уже к любому из решений,
Дела свои, слова пересмотреть,
Что попусту блестят, как ожеледь
На проводах, в холодный день осенний.
И, вроде жив, но где-то рядом смерть…

В надёжном месте – траурный платок,
По случаю прикупленный однажды…
Но в это утро маленький глоток
Любви Небесной смерть мою обжёг
Причастием, в период сильной жажды,
А ночью и надеяться не мог.
2011

Спаситель Коринфа

...В ту ночь жители древнегреческого города Коринфа, как обычно, спали спокойно и безмятежно. Ничто не предвещало опасности. Высоко в небе сияли лучистые звёзды, завороженные тишиной и покоем, дремали вечнозелёные пальмы. Даже неугомонные птицы примолкли до рассвета. Только с южной окраины города изредка доносился негромкий лай специально обученных сторожевых собак.
Но вдруг... Что это? Все пятьдесят четвероногих сторожей подняли невообразимый вой и бросились в непроглядную темноту. Крадучись, почти бесшумно, к городу приближались чужаки. Они рассчитывали под покровом ночи захватить врасплох жителей Коринфа. Вражеские воины были хорошо вооружены и уверены в своей победе.
Услышав стремительно приближающийся лай и увидев горящие в темноте глаза, враги поначалу опешили: им ещё не приходилось сражаться с собаками. Но в следующее мгновение, когда четвероногие защитники яростно набросились на многочисленных чужаков, те заслонились щитами и обнажили свои короткие мечи.

Мой друг, послушай, я смертельно болен

               * * *
...о иже во аде держимых...
Молитва на вечерне Пятидесятницы.

Мой друг, послушай, я смертельно болен
И не владею сам уже собой.
Я во грехах своих уже не волен,
И сердцем пуст, и скрытен головой.

И к Богу не текут уже молитвы,
И, сам в себе удержан, как в аду,
Я ухожу из выигранной битвы
И к побежденным в плен себя веду.

Но если, обо мне не забывая,
Помолишься и тихо воздохнешь,
То, за меня, погибшего, страдая,
Одним лишь этим ко Христу прильнешь.

И пусть я в вечной преисподней буду,
Но радость в том, что эта смерть моя
Хоть повод даст таящемуся чуду
Любви как сути приснобытия.

9 (22) марта 2003.

Страницы