10 апреля, четверг

Четвертая неделя Великого Поста. С утра дымка, но день рождается ясный. На земле с рассветом лежал иней.
Встал в 6-20. Это поздно. Паломницы с 5 утра на службе. Главный бухгалтер Тамара в трапезной кормит Юлю, собирает в школу. У Юли в селе мать. Но она пьет, «гуляет». Девочку приютил о.Феодосий. Одевает, подкармливает, воспитывает. Девочка интересная, но с характером. Выглядит хорошо. Брат её предоставлен сам себе, не учится, может при случае украсть и не поддаётся пока влиянию настоятеля. Иногда забегает с дружками в церковь, чтобы получить конфет от паломников. Сам же настоятель не балует эту компанию, но и не отталкивает, а ставит условия для исправления.
К 8 часам пришли строители. Одна бригада продолжает возводить стену монастыря, другая отделывать комнаты в гостинице (братском корпусе), т.е. у нас. Евроремонт. Работают, кажется, по договору, но вчера о.Феодосий сказал, что будет набирать постоянных рабочих.

“Подадите в вере вашей добродетель, в добродетели же разум, в разуме же воздержание, в воздержании же терпение, в терпении же благочестие, в благочестии же братолюбие, в братолюбии же любовь…”

(Иеромонах Сергий - бывший боярин Федор Михайлович Салтыков, основавший в 1650 г. на Смоленщине Крестовоздвиженский Бизюков монастырь. И передал в его вечное пользование имение свое - село Бизюково, со всеми крестьянами и землей. Монастырь был ставропигиальный, и в 1803 г. с перенесением его в Херсонскую губернию на Днепре близ г. Берислава упразднен. Здесь и утвержден был Cвято-Григорьевский Бизюков мужской монастырь.)

Мою первую любовь зовут Максим. Пишу о нем в настоящем времени, потому что Он - моя любовь, жив, здоров и обо мне не вспоминает.

Следуя классике жанра, любовь наша имела трагический конец. Трагическим, следуя той же логике, он был только для одного из участников действа. Для меня.

Со времени этой первой любви, прошло почти столько же лет, сколько мне было тогда – 14. То есть половину моей жизни я уже живу с ним вместе. Вместе, но не рядом. И не смотря на события этой второй половины моей жизни, до сих пор на имя Максим, голубые подранные джинсы и голос Курта Кобейна у меня реакция сердечным приступом – почти инфарктом.

Каждый раз, говоря о нем, черкая очередные мысли и воспоминания на бумаге, я с облегчением вздыхаю «ну вот, похоронила…»но мумифицированная любовь встает из своего саркофага и спокойно пьет чай в моей душе.

«Любов довго терпить, любов милосердствує, не заздрить,
не величається, не надимається, не поводиться нечемно,
не шукає тільки свого, не рветься до гніву, не думає лихого,
не радіє з неправди, але тішиться правдою, усе зносить.
Ніколи любов не перестає.»
Перше Послання до кориян Апостола Павла

Грачи мерцали над больницей
И догорали, словно дни, –
Такие маленькие птицы,
Печальным ангелам сродни.

Они кружили и шумели,
Тревожным трепетом полны,
Как почерневшие шинели
Не возвратившихся с войны.

На том или на этом свете
Грачи плели свои круги,
Нас возвращая в 43-й
Всем предписаньям вопреки?

Тем не понять, кто с нами не был,
Горластых маленьких бойцов –
На каждого кусочек неба
Под осень щедрого свинцом…

…Сентябрь качался на исходе,
Раскинув два свои крыла,
И, как на белом пароходе,
Палата белая плыла.

Дрожали тополя ресницы,
В них прятался больничный двор,
А наши души, словно птицы
Из клеток рвались на простор…

Глава 47

Последние дни осени. Идет тихий мелкий дождь. Капли, падая на уже образовавшиеся лужи, вызывают на них мелкую рябь. На улице холодно. И прохожие спешат завершить свои дела, чтобы поскорее возвратиться домой. Туда, где тепло, сухо и уютно, чтобы потом, отдохнув, смотреть на дождь из окон своих домов и квартир. И хотя пасмурно на улице, на душе светло и радостно. Тихая радость наполняет сердце. Откуда при­шла она, эта радость? Куда зовет и манит? Подобно струям дождя, тихо плывут мысли. Мысли о светлом, о горнем. Кто виновник этой радости? И почему, несмотря на ненастную погоду, на душе тепло, свет­ло и радостно?

Второе детство

Ее голос был теплым и доверчивым. Душевное движение — по-детски простым и искренним. Она просто спросила:
— Вы будете переходить?
— Да, конечно.
Привычным движением я потянулась к ее руке, чтобы взять, как ребенка, и перевести через дорогу. Она отозвалась на движение моей руки, вложила свою доверчивую ручку в мою, и мы пошли, как родные...
Я была признательна ей за незлобивость и детскую чистоту (большая редкость в наше циничное время). А почему благодарна? Не знаю, быть может потому, что мне было легко ее любить, рядом с этой милой старушкой я могла чувствовать сердцем в полную силу, без оглядки, без страха быть разоренной и поруганной? Ведь храм человеческой души хочет светиться и святиться....
Мы перешли вместе дорогу и разошлись, но эта безыскусная старушка еще искрилась лучиком в моей душе — нежным, мягким и пушистым, и рука моя хранила память о ней — ощущение ее доверчивой и крохотной ручонки. Простая, бесхитросная — трогательная в своей доверчивости и, наверное, беспомощности... И, главное — кроткая.