Жил­был художник один. Местность, в которой он жил, была лесная глушь, в которой щедро водилась разная дичь, а по болотам росло много клюквы. С остальным миром соединяла эту местность старая и тоже, конечно, лесная дорога, проезжая всего несколько месяцев в году — когда скует землю мороз и когда летом долго нет дождя.

Обитатели этой глуши жили себе нехитрыми трудами — ловили рыбу в озерах, которых, пожалуй, даже слишком много было в пересчете на квадратный километр местности — в других местах о таком богатстве, небось, только мечтают. И в самом деле: версты три прошагал — озеро, еще в сторону пошел версты две — опять тебе озеро. А там — еще одно, провальное, как про него говорили, будто целая деревня когда­то провалилась, давно, и дна будто нет, меряли мужики веревками, не достали.

По летам ходили люди в лес за ягодой, которой тоже в избытке росло по здешним лесам, разной — и брусники, и черники, и клюквы. И земляничные поляны на вырубках в иные лета таким удивляли урожаем — ведрами несли и несли ребятишки алую душистую ягоду.

Главное же для сельчан была земля — не очень щедрая, в основном песчаная, которая требовала трудов и трудов, чтобы за короткое лето суметь нарастить все то, что будет потом кормить долгой снежной зимой. И с колхозных угодий, отдав им дань нелегкого труда, быстренько бежали люди на свои грядки, и опять все холили и холили эту серую, как зола, сыпучую землю, чтобы родила получше и побольше.

Художник тот — он тоже ведь не все с кистью сидел, он на самом деле работал в колхозе счетоводом. Но, тем он и отличался от других в своем селе, что в то время, когда остальные склонялись над своими грядками, вернувшись с колхозных полей и ферм, он брал кисть и краски, которыми загодя запасался в городе, пока стояла белая зимняя дорога, и рисовал. Оттого считали в селе, что он маленько того, что будто не все у него дома. Однако не было, пожалуй, ни одной избы в селе, где бы не висела картина с лебедями, с русалками по зеленым омутам, которые он так мастерски наловчился изображать на холсте, на картоне — да на чем угодно, что не отличишь от магазинных. А куда им было — в магазин еще ехать за картинкой, в город, дождавшись, когда встанет дорога — это же целое дело. А комнату ведь все же охота как­никак приукрасить. Вот и шли к художнику. Хоть и крутили порой пальцем у виска, а картинки ему нет­нет да и заказывали. Да и супруга его, которая теперь все ворчит на него, управляясь в одиночестве со скудным своим огородишком, тоже ведь в свое время за русалок этих его и полюбила. Терпи вот теперь — а ты думала, как с художником­то жить!..

Давно это было. В те времена, когда, сбросив купола с церквей, люди пытались наладить новую жизнь без молитвы и креста. И то — везде уж посбрасывали раньше, а до лесной той глуши пока дошло, но дошло все­таки, хоть и попозже. Это хорошее долго доходило, а худое­то — вот оно, как по ветру долетело.
Вот и украшали красные углы вместо икон лебедями, которые рисовал художник.

А вскоре и вовсе из полудурка, за которого его все числили, стал художник большим человеком.
Позвало однажды художника начальство: иди­ко, клуб надо образить. А клуб — это церковь бывшая. Большое, кораблем, строение из толстых смоляных бревен, которое стояло посреди села на пригорке. Только купол с крестом снесли, крышу покрыли новую, а стены снаружи обили дощечкой в елочку.

Вот теперь придумали: нехорошо, что бревна внутри голые, что это за изба такая? Конечно, голые — иконы все поснимали, все порастащили, стоит церковь, что сирота, пустая и гулкая. Только старухи, когда мимо идут, крестятся, а молодежь — та норовит каждый вечер сюда с гармошкой...
Набили в бревна гвоздей, приколотили дран­ку крест­накрест и заштукатурили это все. Потом
побелили. И позвали художника: говори, какой тебе краски надо, кистей, все привезем из горо­да, а ты, давай, нарисуй тут чего­нибудь. Да смотри, не лебедей своих и не русалок. Сам понимать должен.

Он понял: наступил главный день в его жизни. И, возможно, не один — много дней.
На месте алтаря с иконостасом сколотили из досок сцену, а окна — высокие, на восток глядящие, забили фанерой — не нужны на сцене окна. И заказали в городе занавес из зеленого сукна.
Навезли красок ему разных — в железных банках, кистей. Приехал из райкома представитель, привез на бумажке тексты для плакатов. И то — не на самотек же пускать такое дело. А то он намалюет, этот художник.
И он принялся за работу. Осознавая необычайную важность задания, хотел было даже перекреститься по привычке, но, глянув на сцену, сбитую на месте алтаря, раздумал и пошел мешать краски.

Он забыл поесть, не заметил, как наступил вечер, пришла ночь. Несколько раз иступил и наточил он карандаш, которым по линеечке наметывал громадные буквы на белой стене. И когда утром ответственные товарищи вошли в бывший храм, они замерли на пороге. Художник лежал на лесах, свернувшись клубочком, а на стене полыхало красным по белому: «Наша цель — коммунизм!»
«Эй, — окликнули ответственные художника, — ты живой там?»

Он ворохнулся, хотел вскочить, да увидел край, испуганно замер, потом неловко поднялся, потирая бок, который отлежал. Лицо его было в красных мазках, будто кто­то пытал его всю ночь. Рубаха, выбившаяся из серых матерчатых штанов, тоже вся была в алых пятнах.
«Ну, ты, борец за советскую власть, — засмеялся кто­то из ответственных, — слезай. Молодец! Ишь, какой плакат сварганил. На века теперь запечатлел. Краски не жалей, еще привезем. А на другой стене напишешь: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить».
И это написал художник, огненными летящими буквами на белой стене.

А потом принесли ему открытку, с которой рвались вперед, к победе коммунизма, три бородатых профиля. «Сможешь?», — спросили недоверчиво, все вспоминая, видно, про его русалок. Он гордо ответил: «Смогу». И добавил небрежно: «На три дня делов­то». Ему показали, где это надо изобразить — на заднике сцены, на фанерных щитах, которыми забили окна, смотревшие на восход.
Опять он всю ночь тупил карандаши, рисуя сетку из квадратиков на стене за сценой. И оставленную уполномоченными открытку он разлиновал в клетку, как школьную тетрадку. И по этим квадратикам стал переносить изображение на стену. Три дня и три ночи трудился он над квадратиками. Уполномоченные приходили, пожимали плечами и уходили, не уразумевая замысла творца. Наконец, на четвертый день, проступили сквозь клетчатую разлиновку три бородатых профиля, устремленных в светлое завтра.

Художник вышел из клуба, сощурившись на яркое солнце, которого не видел эти дни. Он пошел полем к кладбищу, схоронившемуся под высокими соснами. Шел, слегка пошатываясь, наклонив вперед голову, и ветер развевал полы его старой рубахи, не заправленной в серые матерчатые штаны. Не дойдя несколько метров до кладбищенской ограды, он рухнул на край канавы, поросшей розовой кашкой и васильками. И уснул непробудным сном, пригреваемый теплым летним солнцем.
За ним посылали, трепали за плечо, звали, склонившись к самому уху. Он не шевельнулся в ответ. Жена принесла старую попонку, накрыла сверху, посидела, повздыхала и ушла. И еще не раз гоняли к кладбищу мальчишек — поглядеть на художника. Они бегали по полю, играли в догонялки, кричали, но художника так и не разбудили.

Он проснулся ночью, когда роса упала на траву и на него, и стало холодно. Поднялся, кряхтя и постанывая — все болело, каждая косточка. Тупо поглядел на темнеющие за жидкой оградой кресты и опять побрел в бывший храм — мешать охру с белилами, чтобы раскрасить профили, летящие над сценой...
С тех пор он перестал работать в колхозе, он теперь рисовал афиши в клубе — к праздникам и для кино, которое крутили теперь тут каждый день.
И прошло еще много лет.

Народу в селе наросло порядочно за это время. Одна­единственная улица расструилась на несколько новых, которые все теснили и теснили лес, подступающий к самым домам. И вырубили далеко от старого клуба среди новой улицы поляну. И теперь после работы жители ходили корчевать пни, освобождая площадку для стройки. Тогда все они делали вот так — артельно, стоило только бросить клич, все тут же собирались, готовые к любым подвигам.
И вскоре новый клуб, веселый, нарядный, покрашенный снаружи голубой и белой краской, поднялся на месте бывшего леса.
Художник к этому времени уже постарел, его не позвали украшать стены нового клуба. Теперь молодой приезжий художник рисовал по ночам плакаты к праздникам — они все почему­то любят работать по ночам.
Наш художник пробовал было вернуться к лебедям и русалкам, да мода на них давно отошла. И художник стал как­то меньше ростом, совсем потерялся, все про него и забыли.

А жизнь шла дальше. В старом клубе обили заново стены фанерой, покрасили их зеленой краской, разлиновали пол белыми полосами и кругами, навесили сетки для волейбола и баскетбола. Окна зарешетили. Вокруг разбили спортивную площадку, и вскоре земля здесь была вытоптана ребячьими ногами в гладкую плиту. Бывший храм и бывший клуб стал теперь школьным спортзалом. И другие плакаты начертало племя младое, незнакомое, на зеленых теперь стенах. «Привет участникам районных соревнований!», «Ира + Вася = любовь», «Здесь мы были и победили слабаков из 10 “А”»...
И опять пролетели годы. И поумирали старухи, еще помнившие, что там, где бегают сегодня за мячом, когда­то служили Богу. И настарились новые — выросшие и прожившие жизнь без креста и молитвы. Они прибредали к магазину за хлебом, усаживались на ступеньках и ругали молодежь. «И куда только котимся...»
Молодежь собиралась возле того же магазина — за пивом и, не стесняясь старух, материлась, на чем свет стоит. Просто так, никого не ругая. Это теперь всюду так было, нормально.

И было о чем поговорить старухам. Удивлялись, спрашивали и не находили ответа: вот откуда, откуда у таких хороших родителей эдакий сын? Вот он, сидит у кафе «Встреча» — дань собирает со всех, кто туда идет. И не боится никого. А мать ведь, между прочим, секретарем райкома была. А этот — в синячищах, руки трясутся, каждый день пьяный. Родители работали всю жизнь, копеечку к копеечке собирали, а он все спустил, все уже из дому вынес. И в тюрьме посидеть успел, пришел вот недавно — не человеком совсем. Почему так? А девки­то, девки, совсем обестыжели, хлеще парней и ругаются, и пьют.
Перебирали старухи, насколько помнили, род за родом и сокрушались: и дед человеком был, и отец, откуда же сын такой? Испрашился человечишко
совсем.