5. БРОШЕННЫЙ КОСТЁР

За историей деда Семёна мы и не обратили внимания, что давно едем по твёрдой дороге. Ночь не спешно накрывала нас своих тёплым июньским платком. Но от напряжения и болотной влаги Нюська время от времени мелко подрагивала всем телом. Я невольно сунул руку под боковой клапан своего рюкзака и, вытянув тёплую куртку, накинул её на Нюськины плечи, чуть прикрытые узенькими разлетками её синей в белый горошек кофты-безрукавки. Она благодарно посмотрела на меня и молча отвернулась, всё ещё оставаясь под впечатлением дедова рассказа.

А под впечатлением были все. Даже сам дед, по-моему. Молчали. Буланка исправно тянула поскрипывающую телегу, уверенно топоча по давно знакомой ей дороге.
-Дед Семён, а зачем Сосновку за болотом ставили? И вообще, к ней какой-то другой подъезд есть? - Петька, посвежевший после сна, всерьез, видать, заинтересовался услышанным, а это с ним случается не часто.

-Дык, как сказать, Петруха? Я и сам того не понимаю. Старики сказывали, што это ишо во времена царя Петра случилось. Раскольники, староверы, вроде как, Сосновку-от нашу народили. Скит у них был на том месте. За мочажиной-то их никто, поди, не тревожил. А потом ушли главны-то ишо дальше в тайгу зачем-то. Ну, а кто осталси, так и жили по-маненьку. Рыбалили, пушниной промышляли, летятиной…

-Чем, чем? – это уже Нюська подала голос.

-Летятиной, Аннушка. Уткой то бишь, гусем, тетеревом да глухарём. Летятины и ноне у нас в достатке. Через Сивкино болото не больно много охотников к нам пробираться на отстрел. Да… А што касательно, Петруха, другой дороги, так она есть. Только никто её не пользует. Через Крутенькую гору она идёт, по камням, по уреме, почитай, непроходимой. Да и круг даёт вёрст на восемь. Нет, никудышна дорога. Вот нам скоро Василь Гаврылыч, дай Бог ему здоровья, настоящий тракт проложит. Из Пригожина напрямки через тайгу. Пять вёрст всего-то, рукой подать до райцентра. Тогды, глядишь, и новоселы у нас появятся. Как же, Сосновка не хуже Пригожина, только вот путя к ней пока больно благие*.

-Дедуль, а что это за Василий Гаврилович? Я, вроде, не знаю такого в Сосновке.

-Дык, как не знашь, Максимка? Это внучок Михал Фёдрыча Подрядова. Ну, купца тово, што в Сосновке церковку ставил. Василь Гаврилыч, опромеж протчим, нам эту
церковку-то опять наладил. После оказии с колоколами да иконками к ней сколько уж годков никто не подходил! А Василь Гаврилыч привёл работных людей, да одним махом и отладили они церковку-то нашу. Да… Ай, уж опосля вашего возврата домой энто было? Ну, в прошлом годе, одним словом.

-Нет, дедуль, мы после ремонта церковь еще не видели.

-Нет, нет, дед Семён, не видели, - Нюська ожила, снова застрекотала, как обычно. – Красивая, да?

-Лепота, Анютушка, лепота! Залюбуешьси!

Буланка неожиданно вспугнула тишину призывным ржанием и остановилась.

-Што за притча? Буланушка, ты чаво? – дед Семён покряхтывая слез с телеги, поразмял ноги, огляделся. – Едрёна вошь! Энто куды ж нас занесло? Дык, постой, робяты, мы акурат в Суходол и попали. Вон Крутенька гора с Пафнутьевой пещорой. Ах ты, Буланушка, родимая. Умница она у меня, - дед любовно потрепал рукой лошадь по морде. - А я уж испужался: не заблукали ли мы. Што-то отемняло ноне рано.

-Как рано? Не рано, дедуль. Четверть двенадцатого уже. Полночь скоро, - я для верности еще раз посмотрел на часы.

-А батюшки! Энто пошто ж мы так припозднились? Матрёна-то моя, чай, с ума сходит. Я ведь не упредил её про ночное-от. До Сосновки топерь не с руки добирать-
ся. Дорога не наезжена, да и Буланка притомилась. Здесь заночуем, а по заре и тронемся. Не боле трёх верст всего-то и осталось. Мигом докатим по светлу-то. А? Согласные? – дед беспокойно облокотился на край телеги, всматриваясь в наши лица, освещённые только что показавшейся луной.

-Я согласна! Ещё как согласна, - Нюська спрыгнула с телеги и обняла деда Семёна за его широкие плечи. – Только костёр бы надо разжечь, ночью прохладно будет.

-И мы только «за», - Петька ответил за нас обоих, зная, что против ночёвки в лесу я никогда голосовать не буду. Ночь в лесу, у Пафнутьевой пещеры, обвитой бесчисленными сказами и легендами – об этом только мечтать можно было!

-Ну, и слава Богу! Тогда давайте ишо маненько проедем от чащобы подальше, да и разведём костерок, обогреемси, чайку наладим, побалясничам* на сон грядущий…

-Какой сон, дед Семён? – встрепенулась Нюська. – Вы что? Нет, я спать не собираюсь, дома отоспимся. Правда, Максик? Ты ведь тоже спать не будешь? Это только Петюня у нас дрыхнуть горазд. Чуть что – и спит, и не добудишься… Что, не так разве? – Нюська неожиданно щёлкнула брата по лбу.

-Ты обалдела, Анька, что ли? Болтаешь что зря, так ещё драться вздумала? – Петька не зло схватил Нюську за плечи и повалил на траву, застилавшую телегу. – Хочешь сливу? – Нюськин нос в одно мгновение оказался зажатым двумя его пальцами.

-Ой, Петюнь, Петюнь, больно! Я больше не буду! Отпусти!

Чуть только Петька разжал пальцы, Нюська вывернулась, как ящерица, соскочила с телеги и скорчила брату такую рожицу, что все враз рассмеялись. Да ещё добавила:

-Всё равно ты засоня, Петька, дрыхля! Вот ты кто!

-Энто у меня так старый мерин, Карькой звали его, на ходу засыпал, - дед охотно поддержал Нюськину стрекотню, потому как и сам поговорить был горазд. – Бывало, едем с ним куды нибудь, а он возьмёт да и встанет середь дороги ни с того ни с сего. Посмотрю – спит, едрёна вошь! Понукаешь его, понукаешь, айто и вожжой огрешь слегка. Глядь – очнулся, дальше поехали. Ох, и согрешил я ним. Четыре года как околел, бедолага. Ну, да Бог с ним. Послужил он нам с Матрёной на совесть, только добрым словом и помянешь. Топерь-от Буланка, дочь его, стал быть.

То ли услышав знакомое слово, то ли ещё почему, но Буланка снова заржала во всю свою полную могучую грудь и остановилась.

-Да, што же энто такое? – дед уже хотел спрыгнуть с телеги, как сквозь редкие за-
росли орешника мы увидели огонёк костра. Узкое его пламя то высоко взмывало вверх, то оседало до самой земли. Вокруг никого пока не было видно.

-Ну, от, добры люди и костерок для нас разложить успели. В компании-то всё веселее будет время коротать, - дед привычно тронул вожжи, но Буланка стояла, как вкопанная, только поводя своей длинной изящной мордой в сторону и ей, наверное, видимого огня.

И-и-го-го-о… Со стороны костра донеслось ответное протяжное ржание. Дед Семён все-таки спрыгнул с телеги, взял Буланку под узцы и настойчиво повел её на огонёк.

-Ну, дык, конешно, - рассуждал он то ли для Буланки, то ли обращаясь к нам, - родню учуяла, куды там телегу тащить, играть надо. И усталость, поди забыла, родимая. От она, природа-то, едрёна вошь.

Заросли вдоль дороги вдруг расступились, и дед с Буланкой вышли в выхватываемый костром круг большой поляны, раскинувшейся, как мне показалось, до самой скалистой стены Крутенькой горы. Видно, это и был Суходол речки Каменки. Телега с нами оставалась пока в черни орешника. У костра никого не было. Дед Семён, поднеся к своей аккуратно подстриженной русой с проседью бороде полусогнутую ладонь, громко позвал:

-Эй, люди добры! Где вы? Ай, испужались? Свои мы, сосновские! Ну, чаво там, выходи!