ГОРЛОВКА. СКАЗ О ЧЕЛОВЕКЕ ВЕЧНОМ
(Горловка – фрукт несъедобный)
Буду говорить одними глаголами:
глядеть, слушать, спорить, вдыхать, смотреть, ходить, мечтать, жить,
ты попробуй сейчас пройти по Горловке,
где частный сектор, «Малая Кирова» и этажи.
Домобильное, доинтернетовское, дотинейджеровское,
просто выйти из дома, не глядя на небо (тьфу, тьфу),
Лица – в угольной пыли пластами черешневыми
густо покрыты. Горловка – это фрукт!
Из сортов абрикоса, арбуза, антоновки там, где Калиновка,
доезжай на маршруте трамвая под номером семь
до восьмой панк-культуры, фасада её пред-шмелиного,
до утиного озера по неземной полосе.
Колокольца дверей распахнув, достучаться до каждого
по изгибистой Светлой, удачной Оленина, Семидорожек и шахт,
и не верится, что было тихо, размеренно, слажено,
словно где-то в иных проживали нездешних мирах.
Всё равно устоим, всё равно не прогнёмся, не струсим мы,
мимо шахты Изотова до Бессарабки два дня.
Ибо здесь пахнет Русью, той самой исконною Русью,
как нигде пахнет ею, коксующейся из угля!
Ртутный запах воды, чёрный плёс и бугор тоже Чёрный,
так реальность тонка, как у здешних тканье мастериц,
Да, такой мы народ – несъедобный мы фрукт, непокорный,
монолитный, из горловских стойких частиц.
1.
Горловка, Горловка,
горлышко с зёрнышком,
горлышко с ягодой,
горлышко с яблочком.
Да, мы широкие, но нынче сужены
трубопроводом нашим под Суджою,
словно стальные, избыточно гордые
ибо идём, словно кровь, нынче горлом мы.
Горлом единственной пламенной вечности,
ибо идём нашей русскою речью,
жизнью и смертью, бессмертьем, бесстрашием,
матом, что в горле, идем в рукопашную!
Спой же нам, горлица, спой же нам Горловка,
город, принявший столетья ударов,
город, стоящий, что крепость над яром.
с памятником Петру Горлову.
Корсунь впадает в Азов, узким горлом
к морю припала, не может напиться.
Каждое слово идёт горлом словно
это не слово, а острая спица.
2.
Война такая, какой не бывает,
какой не должна быть, где берег славянский
и море Донецкое с края до края.
И Горловка вещая и молодая,
я здесь не была, но уехать нет шанса
вот в этом автобусе, взрывом сражённым.
Я здесь не была, но я слышу: «Останься!»,
на улице, взрытой асфальтом с бетоном.
И Горловская не убита Мадонна!
Она охраняет сей город спартанский.
Она прижимает свою дочку к телу,
она заслоняет не только степь, склоны,
страну нашу, Русь не отдельно, а в целом.
А Горловка – родина каждой мадонны.
Нет, нет, не убита, а просто споткнулась,
и лебедем белым, и горловкой мирной
она обернулась, обняв свою Киру,
вдвоём полетели вдоль скверов и улиц.
Вы дышите ровно.
Вы дышите сладко.
И вас не касаются пули и взрывы.
Мадонна моя! Прилегла возле ивы.
Мадонна моя! Раны – просто заплатки,
из тела растут, словно вишни и сливы.
Мне стыдно за тех, кто вопят «пацифисты»,
у них всё спокойно, привычно и чисто,
а здесь в нашей Горловке многострадальной
мат, ярость и крики о мщенье Иуде!
И мы отодвинем врага, так и будет,
вопит искорёженная в теле рана!
3.
Они здесь вцепились своими корнями,
пробили корнями землю до Марса,
меня там нету, но я там осталась,
меня тут нет, но я в землю впласталась,
как будто в любимого мужа. Руками,
ногами, хребтом обвилась вся до чрева.
Читаю стихи, на меня глядят сверху
штурмы, не представленные к награжденью,
и одиночки-мамаши, как девы,
что непорочны. Склонить бы колени
пред каждым, кто выжили, пред горловчанами,
они выживали упорно, отчаянно.
Когда меня здесь нет – нигде меня нету.
Как в чайной нет чая. В кофейне нет кофе.
Россию любить крепче при катастрофе,
поэтому я не уеду.
4.
А мы здесь живём, – кричит ребятня,
а мы ходим по воду здесь с бытыльём, -
говорит старуха; ноги её
искривил артроз. Ах, касатка моя.
И поломанных яблоней сотни рук
с колыбельными песнями древних берёз.
Я не знала, что в мире столько разлук,
я не знала, что в мире есть столько слёз.
Я совсем не знала до вас ничего.
Как снаряд попадает в чрева старух,
как разорванный ангел глядит стариком,
не поможет мята, подсолнух, лопух.
На простор малоросский идти по степи,
где бурьян помнит чёрные скважины ран,
за спиною ордынская злоба кипит,
а во сны узкоглазый глядит Чингиз-Хан.
И супротив вот этой глухой орды,
где воссел на трон европейский бандит,
только дождь, а в домах почти без воды,
где стояла Горловка, там и стоит.
Сколько длится дней, мы устали считать,
сколько длится лет – каждый год, что век,
каждый дом, что век, а, быть может, пять.
Столько долго вечный живёт человек.
5.
о, нет, не души ковалей, не души дарханов
слетаются по ночам на горловские сады,
не души Уран-Душэ бурятских шаманов,
слетаются души врачей, слесарей, трудовых
инженеров, шахтёров, работников Телекома,
бухгалтерш простых, собирателей лома,
слетаются души ткачих и простых шоферюг,
учительниц, няней, охранников стойких.
Земля ты моя! Ты открыла бы люк,
чтоб прятаться там. Не успеете ойкнуть
во время обстрелов, что рушат дома,
скамейки, деревья, что стёкла сшибают.
Сказала старушка: «А я сама
на деньги свои окна вставила в мае!»
О, нет, не души Хухэ Гэнгэри
летят, шелестя то листвою, то лентой,
депешу несут, сберегите планету
от ядерных взрывов, от зимней зари.
Не души надменных – они просто хлам,
а души красивых, удачливых, певчих,
и этих, в театре играющих женщин,
в театре любительском, преданных дам.
Обстрелы, обстрелы, они надоели.
Но,
души слетаются ночью, искрят,
росою стекают. И лишь звуки дрели,
что в доме напротив, как музыки лад.
НАЧАЛО ГОРЛОВКИ ОТ МАТИ ЗЕМЛИ
1.
Легенда легендой. Миф мифом. А истина
всегда посредине, как небушко синее,
…И были три брата с сестрою. Отныне
я больше люблю Русь в снегах, ветрах, инее.
Отныне я больше, чем русские, русская.
Отныне я больше советских, советская,
когда я замерзну, то знаю, чем греться мне:
словами монаха исконного Нестора.
Без этого холодно.
Пагубно.
Тускло мне!
Без них даже в булочной, мне словно голодно.
Итак, суть легенды:
в названии города,
в названии гор Щековица, Хоривица,
лебяжьей реки во притоках Днепровских.
Ещё до прихода варяг Киев высился
в долинах реки золотых и раскосых.
Ужель отдадим русских Мать Городов мы?
Нет я не отдам.
Лучше сдохнуть!
Учитесь теперь. Все учитесь! На наших
Ошибках. Просчётах. Конечно, доверчивость –
плохая черта, если мы – глыба вечности.
Всего, что есть лучшее,
всем счастье давшее.
Закат – он огромен, он красный на синеньком.
…Выходят Хорив, Кий, Щек и снова Лыбедь,
и бьёт хвостом яростно наша кит-рыба:
- За что вы продались? За грош ли? Полтинник ли?
Ужели с трёхглавой змеёй не намаялись?
Нельзя быть сирийцам меньше сирийцев,
нельзя быть украинцам меньше украинцев!
Об этом кричит вам гора Щековица!
Враги нас пытались всегда съесть на ужин,
запить наше горе, сжевав нас потуже.
Запомните цифры ужасные 200,
нас поодиночке съедят, коль не вместе
на первое и на втрое с котлетой,
вспомните Чили
и Пиночета.
Вспомните мученика Слободана
и суд Гаагский, и что предсказал он:
Что с вами сделают тоже, что с нами!
Русские! Вы больше, чем все – вселенские,
видите, горе венесуэльское?
Что же вы, братцы, сиднем сидите?
…Выходят Хорив, Кий, Щек и с ними Лыбедь.
2.
ЩЕКОВИЦА
Между Татарской и между Подолом
всё называется Русью! Здесь Русь,
что разгромила татаро-монголов,
что сохранила Олеговый спуск,
где с берендеями, торками, вежами
князь Изяслав против полчища шёл.
Всё называется Русью! Что между
западом, словно бы между двух зол.
- Здравствуй, мой князь! Как же долго ты шёл…
Всё называется Русью! Оскол,
город Изюм, город Сызрань, лес Курский,
от Щековицы иди на восток
или на юг по тропе древнерусской.
…Как же мне страшно без этих осок,
режущих пальцы и плещущих в устье!
Как же мне жутко без Киевской Лавры,
древних сказаний о сути и нави!
Всё-всё зовётся здесь Русью вовеки,
Пушкина «Песня о вещем Олеге»,
и здесь могила его распласталась,
только пройти бы сюда с полквартала
и вниз спуститься, где космоса время.
Но нынче Русь здесь, как военнопленный,
словно идёт она с пулей последней
в мокнущем красною кровью виске,
с церковкою во груди освящённой,
вырванном памятником с небосклона,
ласточкою по-над нею в пике,
по бездомовью, сиротству, скитанью,
мыканью, по бездорожью, изгнанью.
Вот бы устами прижаться к руке
Матушки Софьи старинной, огромной…
Всё называется Русью! К щеке
слёзы прижались всех горше, солёней!
Мёртвые наши! Вы тоже нам Русь.
Встаньте, князья, что схоронены были!
Нет, мне не жалко, что сломаны крылья,
даже не жалко злачёной мне пыли,
этой конины змеиный укус.
Жаль мне одно, что смогли разорвать мы,
словно с ладонями, пальцами сразу,
прямо со сцепленными во объятья
наш несравненный, наш вечный союз,
словно два неба в алмазах.
3.
ХОРИВИЦА
Гора Хоривица – история плюс панорама…
Сегодня Штаты украли Мадуро,
вчера украли у нас окраину,
готовьтесь иные, включая Кубу.
А с нею Датское жди королевство,
племянника Клавдия и короля.
Хоривица рвётся из всех своих фресок,
Хоривица древняя наша земля…
Что можно с Подола мне вывезть в подоле?
Урочище Гоголя? Памятник? Крест?
Товарищ, с которым мы съели пуд соли,
и кто со товарищем соль эту ест?
Из слёз сотворённую бедных, несчастных
сестёр да сватов, старых баб, матерей,
я здесь не рождённая,
но я причастная
к всемирной истории, к этой горе.
Родись здесь!
Родись!
Шепчут синие травы,
кричат эти тропы, по коим иду
с Андреевского спуска мимо дубравы,
иду в босоножках на босу ногу.
А надо в кроссовках бы мне безкаблучных,
где сами картины растут их колючек,
Хорив, помоги, ты же знаешь, ты можешь,
как Русь основать да на всех четырёх
холмах за Днепром, что струятся подкожно
туда, где придумал их Босх!
ГЛИНА
Глиняное творение – свистулька два уха, три дырочки,
такое оно простецкое, что зависть людей берёт,
неужто оно твоё? А кажется, что моё,
оно мне язык раскроило,
оно раскрошило мой рот,
кровиночки, как рябиночки,
и не помогает йод.
Творение – глина да солнце, и так оно жарко поёт,
и так оно страстно поёт,
и горло моё, как вся глина, что до исступленья иссушено
вот этою древнею сушей,
где ноги, глаза, горло, уши,
600 процентов любви вот этой пшеничной да ячневой.
Четыре холма, Китеж-озеро, полынное старообрядчество.
Ах, глиняное творение – свистулька, два уха, три дырочки,
мне отчество, братство мне, матчество,
сиротство моё, Олег-сыночка,
рождённый наложницей Настенькой.
Работаю на победу я. Вяжу я носки шерстью скрученной
такого пухового качества, как эти поля да излучины!
В искусстве второго нет, первого, в искусстве нет места последнего,
есть глиняное творение – свистулька, два уха, три дырочки.
Грудь моя разрывается,
коль слышу гимны я сирые,
коль вижу это простецкое, как шишки на ёлках советские…
БИТВА
На перекрёстке перехлёстнутых трагедий
горланит ворон карканьем кровавым.
А пир-то, пир! Всемирный. Многолетний.
Горит подбитый танк, мотор в «Дакаре».
Свои щиты к вратам, что были сбиты
в тунгусском девяностом, вновь вбивать им.
Война – есть дело молодое, молодым, им
до смерти, до ранения, до свадьбы
почти мальчишкам, но уже мужчинам,
в упор глядящим, повзрослев за час до боя,
на поле битвы вражьи тлеют спины,
как мухоморы, налипая красной кровью.
Курившим в восемь лет, от мамы прячась
за серыми стальными гаражами,
оторванным от мира склок и рвачеств,
и от гламур-тусовок за рублями.
Здесь концентраты ужаса и дыма,
со смертью люди из единой ткани.
Как, впрочем, с жизнью ДНК едины,
жгут наложи товарищу – он ранен.
Тебе не кубок, не табак, не водка,
а сердце рваное, что одеяло сбоку.
Глотком воды задраенная глотка
кричит: за родину, за маму, за берёзку!
Никто не плачет здесь, хоть душат слёзы,
когда убит твой друг, твой брат, твой кореш.
А лишь сражаются смелее и стервозней,
а лишь острее чувствуется горе.
Не на арабском рынке на хамамах,
не на афганских опиумных злаках,
но здесь иная русская программа,
бронированных гнать, аки собак их
подалее и, как возможно, больше
наёмников из англо-сакских гульбищ,
наёмников из прогерманской Польши
и одурманенных Иванов укро-рубищ.
Не надо сказок нынче про драконов,
их зубья в три ряда торчат из леса.
И русский мат, почти святой, вдогон им –
врагам, что в танке Абвера, сгоревшим.
ПЛАЧ ГОРЛОВСКИЙ
Она молчит, закрыв глаза
и стиснув зубы! Но я слышу,
как взвизгнули вдруг тормоза
на крыльях ангелов, зависших…
Храни. Храни её. Храни!
Она устала от налётов.
А Горловка, что Третий Рим,
как не построенный Четвёртый.
Мы все, как Горловка сегодня,
мы – список улиц и домов мы,
её растерзанные окна,
мы часть её водопровода.
Мы этот сквозь всё горло вой
в крови, в раненьях, но живой.
Она, что крепость от врагов,
от той, пришедшей к власти кодлы,
с четырнадцатого, - ты помнишь? – года,
как символ русских городов
обороняется она.
Она стоит за всю Россию.
…Бывает время, что в бессилье
в подушку плакала без сна.
Она дошла почти до дна.
Она была нам ад сама,
она в раю своём пылала
от тех, сошедших вдруг с ума!
Мы – эта боль, была что с нею!
Убитый маленький сынок.
Мы крик – за что?
Мы – миг сирены,
мы – грудь, что вдавлена в песок
из красной крови.
Мы – сильнее,
Россия – мы, с которой Бог!
ГЛАВА начально-ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ
Здесь музыка без нот, но всё ж поёт!
Без, рук, без ног, но ты жива, ты светишь мне!
Из горлышка – пусть тонкой струйкой, мёд,
твой чистый голос тоньше вербной веточки.
На раны горькие наложен бинт и жгут,
не говори, что раны зарубцуются.
Бьют, бьют и бьют враги, но не убьют,
хоть в пыль сравняют нас, дома и улицы…
Я – тот последний человек, кто не уйдёт.
Я – тот, кто будет прижимать больное солнышко,
я – тот, кто будет проливать горячий пот,
я – тот, кто будет прорастать весной подсолнушком
веснушчатым
на кожице детей.
(Вы их убили, гады –хохломёты!)
Не вырвать из объятий рук, из тел,
их имена в названье улиц – Зорге, Котова…
И наши имена уже все там!
И храбрые, сражаются, сражаются,
они все проструились по крестам
назло всем обозлившимся украинцам.
Да, не поставят на колени! Нет колен!
Лишь металлические держат город стопы.
Как страшно здесь.
Как жаждут перемен,
в живой, но песне, где повыдраны все ноты.
