Раз задумал я торговое дело начать. А чего? Дело, думаю, нехитрое: купил-продал, опять купил, да снова продал. Мужик я хваткий, хозяйство крепкое, все своими руками нажил, чать и здесь не пропаду.

Ну, что ж решил – делать надо. В аккурат на Николу зимняя дорога наладилась и стал я собираться в город на базар. Так решил: отвезу на первый раз бочонок меду, да муки мешка три. Продам, а уж там на месте присмотрю чего на обратную дорогу прикупить, бус там, пряников али еще чего.

На другой день как со службы пришли, сели за стол, я сразу быка за рога:

- Слышь, - говорю своей, - Малуша, в город я решил съездить. Мед да муку на базар повезу, продам, да обратно чего-нибудь прикуплю. Торговать, в общем, стану. Ты сухарей-то насуши, чтоб к завтрему все готово было.

А она мне:

- Как скажешь, - говорит, - Антип. Сухарей насушить дело не хитрое. Насушу, сколько душа твоя пожелает, а вот только меду с мукой жалко, лишнего у нас нет, из амбара не валится.

Вот ведь, думаю, ехидна. Всю жизню она мне вот так вот, любое мое дело на корню:

- Ну ладно, ладно, - говорю, - запричитала. По себе людей-то не ровняй, если у тебя от роду с арифметикой туго было, так что ж думаешь – у всех так же.

Гляжу – вроде как обиделась, а я еще ничего такого и не сказал. Да ты сам подумай: откель бабе арифметике-то выучиться, это ж не просто так, это ж наука, здесь учение надобно. А у них, у баб, что за учение: три горшка в печи, ухват у стены, прялка в углу, да корова в хлеву, а там и вовсе больше четырех считать не надобно. Пальцев на руке и то больше. Ну, я ей, сам понимаешь, ничего такого говорить не стал, только рукой вот так вот сделал, да подмигнул: «Не боись, мол, Маланья, со мной не пропадешь», а она глянула на меня да к стене отвернулась. Слышу - носом зашмыгала, мокроту развела, сидит, платочком утирается. Уж чего-чего, а это она у меня умеет. Ну, думаю, завела, теперича до вечера не остановишь, уж я-то ее знаю, тут теперь только хитростью можно, лаской то бишь:

- Ну, чего, - говорю ей тихонько так, - дуреха, завыла-то? Жизнь новую начинаем, а ты причитать взялась. Никишка вон, Фомин, видала, как разбогател? Избу новую поставил, ходит, от наших ворот нос воротит. А я у тебя неужто хуже? Сопли развела, будто на войну мужа провожаешь, и не стыдно?

А она мне, слышь-ка:

- Да ладно,- говорит, - кабы на войну, там бы тебя в один день забрали, во второй покалечили, а на третий – ты бы уж дома, на печи был. А тут ведь с тобой цацкаться не станут. Тут, - говорит, - пристукнут тебя старого где-нибудь в овраге, и поминай, как звали.

Тут уж гордость моя мужеская взыграла:

- Все, - говорю ей, - поговорили и хватит. Завтра еду, такое мое последнее слово. Ветерка возьму.

А она, Маланья-то, уж в голос:

- Жеребца бы хоть пожалел, ирод, пропадет ведь ни за что…

Тьфу ты, думаю, пропасть. Вот что ты с ней сделаешь? С бабой этой… Махнул рукой, да вышел в сени.

На другой день, как только рассвело, стал собираться. А тут еще как нарочно снегу навалило по колено, пока расчистил, то да се, время-то идет. Махаю лопатой, а сам украдкой посматриваю на окошко, гляжу – Маланья-то моя нет-нет, да выглянет. Переживает все ж таки.

Наконец управился, запряг Ветерка и к двери, значит, к амбарной поставил. Ухватил ее за засов, дверь-то, да потянул на себя, а она тяжеленная, скрипучая - сил нет. Уключину смазать давно уж надо бы, да все руки не доходят. Вот ты ученый человек, скажи мне: как руки сами дойти могут, когда люди ногами ходят, а водит всеми голова, а? Не знаешь? И я не знаю, но тебе так скажу: то мудрость народная, ее просто так не скумекаешь, тут пожить надо лет девяносто, а лучше сто. Так-то вот. Ну да ладно, потянул я, значит, дверь, а уключина как заскрипит, противно так, да громко. Слышу – цепь загремела, наверное Полкан из-под крыльца вылез. Оглянулся – точно он, стоит - смотрит, морда заспанная, вся в инеи, проснулся охранничек. Я, значит, в амбаре мешок муки нащупал, ухватил, вынес наружу да на сани положил. Как я муку выносить-то начал, слышу - Полкан заворчал, по своему, конечно так, по собачьи. Ну уж, думаю, ворчи не ворчи, собачий сын, а меня так просто не напугаешь, чать пуганые. Иду опять в амбар, теперь за медом, смотрю – Маланья моя шаль накинула и на крыльцо вышла. Двое их теперь, значит, ладно, думаю, еще поглядим, чья возьмет. И только я кадку-то из амбара выкатил, как тут сперва Полкан, а за ним и моя – завыли. Да громко так, ну чисто волки в поле. Срам перед людьми, да и только. Слышу - у соседа дверь хлопнула – уже любопытствует, значит. Я быстрее в сани, да со двора. Как выезжал, краешком глаза так приметил - Маланья крестит в дорогу, прощается значит, а сама выть не перестает. Ух…

Еду по улице, а народ-то уж давно проснулся, да уже слышали все, как на моем дворе те «волки» выли, а кто сам не слышал, так для того уж рассказчики нашлись. И всем, стало быть, любопытно теперь, все выглянуть норовят. А я, знаешь, как этого не люблю, ну чтоб глядели на меня. А тут еще Ветерок идет не торопится. Хвостом машет туда-сюда, туда-сюда. Я ему хрясь вожжами-то:

- А ну, - кричу, - травяной мешок, разтак тебя, разэдак, шагай шибче. – Вижу - вроде скорее замахал, туда-сюда, туда-сюда, аж в глазах замельтешило. Хвостом-то махать он, конечно, скорее стал, кому ж понравится вожжами-то по заду, а только шагу не прибавил ни на вершок. Идет, как привык, а у него, знаешь, какая привычка – летом куры обгоняют. Срам один.

- Да, кто ж тебя, - говорю, - гада ползучего, Ветерком-то назвал. Какой же из тебя ветер, когда сквозняк в бане и тот шибче бывает.

Так рассерчал на него, что аж плюнул ему в хвост в этот его дурацкий. А ему хоть бы что: идет себе да яблоками на дорогу сыплет и опять вроде не торопится. Вот что ты с ним делать станешь? Ну ладно, думаю, раз по-хорошему не хочешь, так я по-плохому. Завернулся я, значит, в тулуп, лег поудобнее, и песню затянул. Ну, эту свою любимую, ты ее знаешь – там, где про поле да про черных воронов. Слышу, сани вроде веселее побежали, ага, проняло-таки. Ну, теперь держись, песни горланить я большой мастер, целый день могу без роздыху, так что к вечеру в городе будем.

Короче говоря, к вечеру мы в городе были, даже раньше. Ветерок-то от моих песен сначала трусцой побежал, потом рысью, а потом уж и вовсе галопом. Летел через поля и буераки быстрым соколом аж до самого городу. Я даже петь потише стал, а то думаю, не равен час весь товар на кочках растеряем.

Как в город приехали, я сразу к куму Степану завернул, на ночлег значит. У него домишко-то как раз на окраине. Подъехали мы к нему, я в окошко постучал: встречай, мол, кум. Степан вышел, долго так смотрел на меня, потом на Ветерка. А у того бока ходуном ходят, пар от него валит:

- За вами, - спрашивает, - волки, что ли, гнались?

А я-то, слышь, малость охрип, Ветерка-то подгоняя. Говорить почти и не могу, шиплю да показываю ему руками: «Какие, - мол, - тебе волки. Пели мы всю дорогу». А он опять посмотрел на меня так внимательно и дальше даже слушать не стал, остановил:

- Идем, говорит, в дом, Ванька жеребца твоего разнуздает.

Я ему опять руками: «Спасибо, мол, тебе, Степанушка…», а он обнял меня так осторожно, похлопал легонько по спине да в дом повел.

- Ничего, ничего, - говорит, - сейчас все пройдет.

Кум в тот день как раз баню топил. Куда Ветерка дели, я не знаю, а меня сразу туда, на полок. Баня у кума знатная, любит он это дело и умеет - два веника дубовых об меня измочалил, еле жив остался. Потом меня сразу за стол усадили и где-то после третьей чарки, чую – голос прорезался. Да сразу певучесть такая обрелась, у меня аж слеза на глаз накатилась, сижу носом шмыгаю, ну чисто моя Маланья. Степан-то приметил, ухмыльнулся:

- Ну рассказывай, - говорит, - чего тебя в такую погоду в город понесло.

Я ему все и рассказал, только про Маланью с Полканом говорить ничего не стал. Степан меня послушал и говорит:

- На базар тебе идти не обязательно, давай сейчас спать ложись, а утром мы с тобой сходим к Кондратию Акимовичу, у него лавка тут недалеко. Он человек торговый, еще от отца дело принял, он и научит.

Так и сделали, утром только рассвело, мы - Ветерка в упряжь, а он, слышь-ка, после вчерашнего коситься на меня начал, чуть только я погромче заговорю, как по нему дрожь пробегает, а то вдруг как шарахнется ни с того ни с сего. Вот наука-то ему так наука - на всю его конячью жизнь.

Подъехали мы к лавке, хорошая такая, видная, над крыльцом вывеска резная нарядная. Зашли, хозяин на месте был, степенный такой, важный, на вывеску свою похожий. Ну, тут Степан и начал:

- Здорово, говорит, Кондратий Акимович. Вот кум мой вчера приехал, меду да муки привез. На продажу, стало быть. Я ему и говорю: чего тебе на базаре торчать-то, ступай прямиком к Кондратию Акимовичу, он купец честный, цену тебе даст верную. Не поглядишь на товар-то? А то, может, мы и сами продадим.

А тот ему отвечает:

- Здорово, Степан, ну пойдем, поглядим, что там за товар у твоего кума.

Вышли, купец мою муку да мед поглядел и говорит:

- Товар хорош, возьму, коли продашь.

И цену мне называет, я на Степана скосился, а он мне незаметно так подмигивает, мол, хорошая цена, соглашайся. Ну, я и согласился. Купец кивнул, крикнул приказчика, тот еще кого-то, подбежали парни молодые, муку мою да кадку подхватили и ловко так куда-то во двор потащили. Тут у меня в животе заурчало, припомнил я тогда Маланью с Полканом, как они меня провожали. Но ничего – сдержался, а купец кошель с пояса отстегнул, да деньги считать начал - расплатиться, значит, хочет. Тут я ему и говорю:

- Ты, Кондратий Акимович, погоди деньгами-то отдавать. Ты лучше покажи, что у тебя в лавке лежит, может, я товаром возьму, я ж тоже как-никак купец, - сказал и так приосанился, чтоб не думали, будто лапотные мы какие.

Глянул он на меня, на тулуп мой, на валенки, да и говорит:

- Ладно, и то дело, проходите в лавку.

А в лавке у него товару видимо-невидимо, ажно под самый потолок навалено. Да еще в подполе, да, говорят, по городу у него таких лавок еще пять штук. Вот как люди-то живут, уж у него-то жеребцы, поди, не чета моему Ветерку.

- Вот, - говорит, - Антип Прокопыч, выбирай.

Ну, я и выбрал: ситцу взял тюк, отрез парчи, специально для Маланьи, и тут гляжу - под стеклом блестит чего-то. Пальцем показываю:

- Чего это там у тебя, Кондратий Акимович?

А он мне:

- Так то пуговицы, Антип Прокопыч, малахитовые. Барышням нашим уж больно нравятся, для них и вожу.

- Красивые, - говорю, - и узор чудной. А продай ты мне их, Кондратий Акимович, на оставшиеся. Сколько это будет?

Купец удивился, брови поднял:

- Неужто в деревню их продавать повезешь?