Вы здесь

Рельс

Страницы

1.
"Я, Афанасий Павлович Рельс, 43 лет, дипломированный инженер, 21 сентября сего года во время утреннего чая в гостинице "Бристоль" услышал, что власти запретили тишину. Официально, под угрозой тюремного заключения.
Отставив чашку, я поднялся в номер, переоделся в чистое, проверил паспорт, заказал по телефону билет на ближайший рейс и такси до аэропорта. Затем, пройдя в ванную комнату, я упёрся ладонями в края раковины и, низко наклоняясь, обильно сблевал. Вероятно, я был напуган. О сыне в тот момент я не думал. Категорически отметаю подозрение о созревшем в тот момент каком-либо плане. Это настолько нелепое предположение, что оно смешно. Повторяю: о сыне я в тот момент не думал и о происходящем с ним не подозревал. Почему решил прервать командировку – рационального объяснения не имею.

Спустя десять минут консьержка, постучав, сообщила мне через дверь, что такси ждёт внизу. Рассчитавшись за комнату, я покинул гостиницу.
Номера такси я, естественно, не запомнил. Могу с уверенностью сказать, что шофёр был также напуган, как и я, но, по обыкновению простодушных натур, считал необходимым сердиться. Он всю дорогу не умолкал, мешая мне на чём-либо сосредоточиться. Ругал ли он правительство – не помню. Особых примет не заметил. При встрече опознать вряд ли смогу.
Считаю важным сразу разъяснить свои тогдашние убеждения. Политикой я, как всякий интеллигентный человек, интересовался достаточно: за тенденциями следил, голосовал. Тотальное Вещание принимал как неизбежность. Приверженцем какой-либо партии не являлся. Считал и считаю до сих пор важнейшими качествами государственного человека бескорыстие, порядочность и патриотизм. Однако во время предвыборных кампаний в силу общеизвестного профессионализма гримёров примерял вышеперечисленные качества кандидатам пользуясь исключительно интуицией.
Около 11 утра я поднялся по трапу самолёта. Приблизительно в 13.30 приземлился. Во время полёта ни с кем не разговаривал (спал). Около 14.30 подъехал к многоквартирному дому по известному вам адресу, в котором проживал до настоящих событий. Имею собственный автомобиль, оставленный мною перед командировкою на стоянке в аэропорту.
На газоне у дома я обнаружил отряд вооружённых людей в униформе, очевидно готовящихся к штурму. Оцепление, состоящее из муниципальной милиции, дать объяснения решительно отказалось и не пустило внутрь. Мне всё же удалось добиться номера квартиры злоумышленников. Как вам известно, эта квартира оказалась моей. После лёгкого замешательства с обеих сторон я был препровождён в автобус с синими стёклами, оказавшийся импровизированным штабом.
Возможно, я потребовал разъяснений чересчур резко. Считаю это извинительным для сугубо штатского человека, предельно лояльного к власти, крайне щепетильного на протяжении всей жизни к законности каждого вздоха и впервые столкнувшегося с охранительною системою. По моему мнению, любой, даже самый уравновешенный мужчина способен вспылить, если сборище возбуждённых, обвешанных оружием солдат на его глазах вознамерится атаковать его жилище, в котором должны находиться 19-летний сын, 10-летняя дочь и нестарая, вполне привлекательная ещё жена.
Считаю ниже своего достоинства описывать последовавшую в автобусе сцену, замечу только, что в результате добился-таки от военачальников некоторого проблеска здравомыслия. Мне любезно остановили кровотечение и, залепив пластырем рассечённую бровь, отпустили домой. В качестве "переговорщика". Лиц офицеров не припоминаю, званий разбирать не умею.
Теперь я по крайне мере знал, что эти люди собирались предложить моему сыну, Алексею Афанасьевичу Рельсу, 19 лет, так называемый в народе "трояк". Я пытался выяснить происхождение информации, убедить в её надуманности и невозможности. В последнем успеха не имел. А на предмет источника сведений мне было заявлено, что они, эти сведения (дескать, я должен различать!), "не доносчицкие, а от людей чрезвычайно порядочных, которые честно, по существу, были взволнованы, хотели предотвратить и дали информацию, чтобы заранее ориентировать в возможностях". Впрочем, думаю, что действительных подробностей стратеги из автобуса не имели. Они механически отрабатывали жалованье, игнорируя существование чего-либо за пределами своей компетенции.
Отперев дверь в свою квартиру, я обнаружил, что моя жена, Мария Михайловна Рельс (урождённая Верескова), 36 лет, ни о чём не подозревает. Более того, в этот критический момент она играет с дочерью, Аглаей Афанасьевной Рельс, 10 лет, в "дураки". Проигравшая должна мыть посуду, оставшуюся с обеда. Алёша даже не ночевал. С моим появлением их игра теряла смысл: посуду в доме мою я. Впрочем, это к делу не относится. Станцевав перед окном (к изумлению домашних) комбинацию условленных жестов, я дал обыскать квартиру людям в шлемах и маскировочных сетках. У жены пропали, прошу прощения, некоторые детали дамского туалета. Кроме этого исчезли все фотографии сына. Попутно была проведена процедура "трояка" с женою и дочерью. Каждая из них ответила отрицательно и приняла на руку оттиск, причём Ласточка горько разрыдалась, что ей, в общем-то, не свойственно. Впрочем, я слышал от знакомых о неприятном впечатлении, которое эта процедура производит на детей.
Насколько возможно успокоив семью, я отправился разыскивать Алёшу. Как я уже неоднократно заявлял технику-дознавателю, я категорически отказываюсь назвать имена, адреса и приметы каких-либо третьих лиц, тем более знакомых моего сына. Подобные вопросы в свой адрес положительно считаю оскорблением. Вместе с тем небезосновательно предполагая в ваших сотрудниках врождённое непонимание гнусной сущности доносительства, - прощаю, и сатисфакции не ищу. Ибо не ведают, что творят, - как говаривал мой сын, кажется, что-то цитируя.
Признаюсь, в тот момент я был растерян. Моя семья, казавшаяся изученной, надёжной и довольно инертной системой, внезапно предстала загадочным устройством, каждый элемент которого непостижим и непредсказуем, а общая цель взаимодействий отсутствует в принципе. Вообразите, что дедовские механические часы на вашей руке взбесились и стали декламировать скабрезные стишки, а ремешок при этом – кусаться. Пускай они не перестали показывать время и крепко держаться на запястье, но ваше отношение к ним изменится совершенно точно. И, смею предположить, не только к ним, но и вообще – к самим основам мироздания.
Мои отношения с Алёшей зиждились ранее, как я теперь понимаю, на некоем общепринятом, обманчиво-незыблемом фундаменте. Я просто знал, что у меня есть сын. Платил ему налоги, делал козу, изредка читал на ночь. Устраивал ему футбол, лаун-теннис, восточную борьбу. Он безропотно волочился за моими представлениями о его нуждах, ни к чему, кажется, не привязываясь душою. Да, это я совал ему книги. Но был ли при этом хоть в чём-нибудь авторитетом – сказать затрудняюсь, особенно в свете известных событий. Многие находили, что он, взрослея, становится внешне похожим на меня. Вряд ли ему это льстило. Я же про себя чему-то радовался. Даже гордился. Не могу сформулировать чем.
Последние 2-3 года мы почти не общались. Мне приходилось много работать. Он, по-моему, не курил. Презирал ли он меня – не знаю, хотя с некоторых пор взял привычку разговаривать снисходительно. Надеюсь, что нет. В университет поступил совершенно самостоятельно.
Алёша всегда говорил тихо. Порою тише Вещания. Более ничего о своих отношениях с сыном вспомнить не могу.
Встретиться с ним в тот вечер мне не удалось. Вероятно, Алёша уже знал, что его ищут, поэтому домой не вернулся. Слежку за собою и домашними я, разумеется, обнаружил. Прошу объявить благодарность шпиону № 3, приставленному к Ласточке, который бескорыстно согласился переводить мою мечтательную дочь через бойкое шоссе в гимназию и обратно. В этом они нашли обоюдную пользу, воплотили, так сказать, идеал высоконравственного соглядатая, заключённый в гармонии исполнения должностных обязанностей с непосредственным благом объекта.
Вещание каждые два часа предлагало деньги за моего сына. Годился даже мёртвый Алёша"…

2.
- Хотите, расскажу Вам о себе? Хотите?
- Нет.
- Какой Вы…. Знаете, Рельс, мне иногда кажется, что последнее в мире сраженье будет совсем беззвучным. Солдаты станут молча валиться на землю с удивлёнными лицами или мгновенно сгорать, словно спичечные головки, в своих наивных окопах. Мне почему-то жаль, что они, как в старые времена, не смогут заглянуть смерти в лицо, выказать мужество или хоть закричать… Забавно, я слышал, что им теперь дают не мундиры, а саваны; говорят, они должны привыкать быть убитыми ещё с призывных пунктов… Смешно, правда? Как Вы думаете, это враньё?
- Отвяжитесь, Гамлет. Я хочу дописать. А потом уснуть.
- Нас не сегодня-завтра расстреляют. Зачем Вам спать? Это глупо, Рельс, перестаньте. Хотите, я Вас развеселю? Мне по-дружески рассказал мой техник-дознаватель: в связи с новым законом о тишине запрещены капюшоны, шапки с ушами, ватные шарики и серные пробки. Мотоциклетные шлемы и плавательные шапочки выдаются только при наличии удостоверения личности, под роспись. Милицию и дворников оснастили дистанционными датчиками тишины, регистрирующими отсутствие колебаний в определённом диапазоне на расстоянии до ста метров. Вам, как инженеру, это должно быть интересно. Но, представьте, власти столкнулись с неожиданной проблемой: упали доходы от туризма. Оказалось, что многие иностранцы приезжали к нам за тишиною, которая кое-где ещё легально встречалась до закона. Ну, вы знаете, в церквах последних да отдельные интеллектуалы баловались…
- Гамлет, Вы опять кого-то выдали?
- Разумеется. Чувство собственного достоинства, мой друг, не позволяет мне допустить к своему телу садистов. Я сам выше подобных удовольствий и стараюсь не доставить этой радости оппонентам. Если Вы полагаете, что терять глаза, пальцы и, вообще, человеческий облик – цель существования мужчины, то извините. К тому же, покуда я нахожусь, так сказать, в неповреждённом состоянии, есть, как мне кажется, шанс, что меня не убьют впоследствии …. Вы меня сбили с мысли, Рельс! Продолжу, если позволите. Для глухих от рождения организованы надёжные стационары, вроде психиатрических. Потерявшие слух вследствие травм или заболеваний тщательно проверяются специальными комиссиями на предмет симуляции и сознательного членовредительства. Угадайте, кто в них входит? Конечно, техники-дознаватели! Кстати, им недурно стали платить. Но достойных мало, так мой говорит. Спрос ажиотажный, конкуренции никакой, два училища на страну, принимают прямо с улицы, чуть не со школьной скамьи. Сплошные дилетанты. Нам с Вами ещё повезло….
- Гамлет, угомонитесь, я Вас прошу.
- Не могу, дорогой мой. Если я замолчу хоть на мгновение, то завою от страха. У меня ведь с детства несколько чудовищных фобий. Справки подшиты к делу. При нынешних обстоятельствах, естественно, развился системный кризис, почти коллапс, а фармацевтической помощи нет. Возмутительно…. Я сам от себя устал. Думаете, столько болтать – просто? Отнюдь. А когда Вы на допросе, я, думаете, отдыхаю? Нет, Рельс, я пою. Но Вам лучше этого не слышать…. Рельс, у Вас снова кровь из глазницы. Сделайте что-нибудь, меня мутит…. Я знаю, Вы надеетесь, что, прочтя эти Ваши листочки, они от Вас отстанут. В Ваши годы подобная наивность обескураживает. Вы же никого не называете! Так не может продолжаться. Если даже в Вас пересохнет боль, – мой говорит, что так бывает, – они привезут сюда Вашу дочь. Мы долго обсуждали и пришли к выводу, что это вполне возможно. Свобода в опасности – Вы должны понимать. Сволочи, правда?
- Гамлет, если не можете молчать – расскажите мне ещё раз о сыне. Только не лгите, не добавляйте ничего от себя, прошу...
- С удовольствием. Однако же, как Вам не стыдно, Рельс? Мы с Вами здесь, образно говоря, на краю могилы, – какая может быть ложь?.. Если честно, я его почти не знал. Но ту, единственно-внятную встречу запомнил очень хорошо. Мы тогда искали контактов с молодыми христианами-ортодоксами, поскольку ходили разговоры о существовании среди них активной фракции, готовой бороться с оружием в руках. Впрочем, эти слухи оказались "уткой", с помощью которой оправдывалось применение солдат при облавах. Встретились на какой-то нейтральной квартире. Среди их депутации был и Ваш сын. Я пробовал агитировать, играл на самых низменных чувствах, но эти дети – а они ведь дети, не старше двадцати! – оставались непреклонны. Металл! Поразительный контраст, должен заметить, с серийною молодёжью. Без ложной скромности скажу Вам, Рельс: я взвинчиваю юную аудиторию с лёгкостью паров этилового спирта. Даже быстрее. Но, Вы же понимаете, мне нужны единомышленники, а не толпа. На этом этапе борьбы, по крайней мере…. После моего выступления Ваш сын взял меня за локоть и, глядя прямо в глаза, тихо так говорит: - профессор, может, хватит насилия? Что толку в Ваших взрывах? Мол, если даже Вещание в отдельных местах будет разрушено, то люди сами примутся петь, вопить и верещать, лишь бы не оставаться в тишине. Потому что тишина, - сказал мне Ваш сын, Рельс, я это запомнил, - сама по себе стала для всех нас чем-то враждебным, противоестественным, вроде страдания или целомудрия. Дескать, люди давно, до всяких установлений, стали бояться тишины, а законы лишь отражают состояние душ. Ну, и прочее…. Я его спрашиваю: - Вы, юноша, вообще тишину слышали когда-нибудь? Нет, - отвечает, - но, поверьте, обязательно услышу! – твёрдо так… да Вы, наверное, знаете, как он умел, без сомнений и колебаний. Я как-то понял, почувствовал, что мальчик очень чистый, искренний и никогда не причинит зла; что наши бомбы для него – это глупость, поза, экзальтация; что разговор с ним в моём смысле – бесперспективен …
- Зачем же Вы его назвали, Гамлет?! Как Вы могли…. Уф.… Простите, я не хотел… поклялся не спрашивать…. Как-то вырвалось….
- Да, зря Вы это.… Некрасиво. Поймите, наконец: мне каждый день приходится мистифицировать моего техника, озвучивая имена взаправдашних людей. Надеюсь, меня хватит надолго. Как только я остановлюсь – меня начнут мучить. А потом убьют. Впрочем, нам с Вами всё равно друг друга не понять. Потому что Вам, Рельс, плевать на мою судьбу. На самом же деле – моя фигура трагическая, неоднозначная, она неизбежно станет яблоком раздора для потомков. Поймите, Рельс, я отказываюсь от доступных общему пониманию предметов в пользу метафизических элементов, не поступающихся собою ради профанов. В этом моё величие и слабость. В этом весь смысл…. Видите ли, история, совсем не беспристрастный судия. Надежды таких самоотверженных патриотов, как я, на правильную, однозначную оценку потомков почти никогда не оправдываются. Мнение в отечестве о своих героях обязательно делится, раздваивается спустя поколения…. Не все меня поймут и с благодарностью примут….
- Нельзя ли вернуться к сыну?
- Да-да, разумеется…. Хотя, собственно, уже и всё. Ещё пару раз наши пути случайно пересекались в университете. Потом случился наш взрыв. Диверсия, естественно, спровоцировала власти на окончательный запрет тишины. Начались повальные аресты. Я тогда отчего-то был уверен, что меня репрессии не коснутся, поскольку исполнял лишь демагогические функции. Даже забавно теперь вспоминать. Статус, связи, публичность, мне казалось, чего-нибудь да стоят….

3.
"…Спустя два дня, 23 сентября, выйдя со службы, неподалёку от своей конторы я увидел Алёшу, быстро шедшего мне навстречу по тротуару, с бледным усталым лицом, без шарфа (я всегда настаивал, чтобы на шее был шарф), глубоко засунув руки в карманы куртки. От неожиданности я остановился. Сыщик, следовавший за мною, пронзительно, как электричка, засвистел и, толкнув меня плечом, бросился на Алёшу. Тогда я сжёг мосты. Дав подножку соглядатаю, я подскочил к растерянному сыну и потащил его в боковую улицу. Организовалась погоня. Добровольцы чуть было не задержали нас на следующем углу, у Дома офицеров. Один из них сильно ударил Алёшу тростью по затылку. Мой сын, слабо вскрикнув, упал. Энтузиасты принялись его топтать. Я успел кого-то оттолкнуть, но вскоре лежал рядом на асфальте, закрывая голову руками. Кажется, собралось 5 или 6 негодяев. С земли я хорошо рассмотрел только одного: полного, в двубортном костюме, который методично бил моего Алёшу лакированными ботинками в живот, целясь в пах и разъяряясь от каждого промаха. Его чёлка намокла и прилипла ко лбу. Ещё я запомнил двух женщин под зонтами, которые, раскрыв рты, в каком-то безумном азарте таращились на нас поодаль, вздрагивая и хватая друг дружку…
Нас отбили три морских офицера. Я обязан здесь о них упомянуть. Иначе вы решите, что мой сын – отщепенец, последний порядочный человек. Ошибаетесь. Но больше о них – ни звука. Вам никогда их не найти. Ваш техник-дознаватель уже пробовал на мне щипцы, тисочки, медицинские иглы, скальпель и буравчик. Он позволил заглянуть в пенал – я видел ещё отделения. Когда мне особенно кричалось, его зрачки стремительно росли. А так – у него обыкновенные глаза, рыжие с искрою. Я никого не выдам. И покончим с этим.
Место, где мы с сыном провели вечер и ночь 23 сентября, указать не нахожу возможным по изложенным выше причинам. Разбитое лицо Алёши выглядело скверно, он с трудом дышал сквозь поломанные рёбра, но крепился и шутил, чтобы меня подбодрить. Я не мог отделаться от ощущения, что разговариваю с незнакомцем.
Здесь нужно объясниться. Итак, что я знал на тот момент о христианах-ортодоксах. Довольно много, поскольку имею образование и не чуждаюсь общественной жизни.
Во-первых, Евангелие не приспособлено к современному миру, и даже способно деструктивно воздействовать на человека, поскольку проповедует учение, отвергающее равенство религий, достижения цивилизации, а также утверждает в своих адептах этнические предубеждения. В частности, Евангелие выделяет негативную роль евреев, ставя, таким образом, целый народ в положение виновных изгоев.
Во-вторых, не запрещено христианство до сих пор лишь потому, что большинство сект рассудительно внесло коррективы в Священные Книги или влилось в постхристианский союз, где, в числе прочего, единство вероисповеданий, интеллектуальные достижения и роль еврейского народа переосмыслены в соответствии с современным положением вещей.
И, в-третьих, последние ортодоксы, вроде Восточной Церкви, в силу малочисленности, разобщённости и финансовой слабости не представляют угрозы свободе, однако, в случае дальнейшего упорства и нежелания слиться в радости единения всех конфессий, могут явиться нежелательным примером успешного самостояния. В мои студенческие годы вопрос ликвидации Восточной Церкви считался делом решённым.
И всё же формальный запрет даже на столь опасные архаические взгляды вступил бы в противоречие с фундаментальными положениями свободы. Как и вся интеллигенция, я бы первый категорически возражал.
В результате определённого напряжения мысли правительством был рождён простой, точный и теоретически обоснованный выход. Поскольку идеалом для каждого христианина по определению является земная судьба Иисуса Христа, то свободное общество должно предоставить гражданам возможность реализовать свои религиозные убеждения. Каждому, подтвердившему трижды в письменной форме ("трояк") свои ортодоксально-христианские убеждения, муниципалитет в течение суток обязан предоставить помещение цирка, деревянный крест, гвозди и трёх помощников из числа техников-дознавателей. Одновременно посредством Вещания объявить населению о предстоящем действе и сделать стоимость билетов возможно доступной. Все полученные средства, за вычетом накладных расходов муниципалитета, поступают родственникам ортодокса, а в отсутствие таковых – расходуются в благотворительных смыслах.
Разумеется, ни о каком принуждении речь не идёт. Солдаты служат лишь некою страховкою в процедуре "трояка", поскольку логично предусмотреть у человека, стремящегося к саморазрушению, некоторые психические отклонения, а в группе подобных людей – потенциальную агрессию.
Однако каждый ортодокс в любой момент времени волен проявить благоразумие, отказавшись от своих взглядов. И даже может получить из специальных фондов известное вознаграждение, наметив круг лиц, стыдящихся свободно исповедать свою веру. Во избежание повторений подобного легкомыслия, а также корыстных инсценировок, факт отречения фиксируется аккуратною монограммою на запястье. Кстати, такие оттиски выглядят довольно изящно и входят в моду среди интеллектуалов, свидетельствуя о романтических исканиях юности. После тщательного опроса всех, замеченных в склонности к христианству, ортодоксальная Восточная Церковь в своей легальной, публичной форме исчезла. Меченые ренегаты большею частью вошли в постхристианский союз.
Как видно из вышеизложенного, я был вполне осведомлён по этому вопросу. Считаю важным подчеркнуть тот факт, что моя семья всегда относилась к цирку с отвращением, а транслировавшиеся Вещанием цирковые представления игнорировала по мере сил.
Я поинтересовался у сына, как его угораздило вляпаться в подобную историю. На это Алёша ответил, что связан обязательством, скреплённым словом и рукопожатием, поэтому обсуждать со мною детали не имеет права. Я спросил, понимает ли он, что будет дальше. Он спокойно ответил:
"Нас убьют. Вряд ли они тронут маму и Ласточку, но нас с тобою они убьют точно".
Я попросил не говорить ерунды и, осмотрев его повреждения, предложил выспаться, с тем, чтобы утром действовать свежо и энергично.
"Давай лучше поговорим, - сказал мне сын,- мы же никогда с тобой не говорили. Кто знает, что будет завтра".
"Хорошо. О чём же?"
Алёша через боль улыбнулся:
"Наверное, если бы я предложил о Байроне или Босхе, ты бы всё равно согласился. Но в нашем положении это было бы не очень уместно, правда?"
Я заметил ему, что являюсь "технарём" и всё, что мне известно о поэзии и живописи, уместится на тетрадном листе. Для обстоятельной беседы явно недостаточно. К тому же мне было не до шуток:
"Там мать с ума сходит. Утром вернёмся домой, пройдём через необходимые процедуры и всё забудем как дурацкий сон".
Он спокойно ответил, что не вернётся никогда.
Тут я, признаюсь, с собою не справился, вскочил и стал орать:
"Ты что, рехнулся?! Кто тебя спрашивает?! Ты о нас с матерью подумал?! "- и так далее в этом же духе.
Алёша ждал, пока я кончу, а потом заговорил совсем тихо, неприлично тихо, так тихо, что мне пришлось сесть к нему вплотную:
"Нам кажется, что мы научились не слышать Вещания, хотя, на самом деле, разговаривая между собою, просто кричим. Когда-то люди могли беседовать шёпотом, представляешь?"
Я снова возмутился:
"Когда-то люди сидели на деревьях, придерживаясь хвостом. Тот, кто тебе всё это рассказал, случайно не обратил внимания, что именно с помощью Вещания в нашем обществе реализована свобода? Свобода выражать свои мысли и слушать других. Согласись, это главное в жизни любого человека, если он, конечно, считает себя личностью. Ты знаешь, что я не большой поклонник Вещания, но, очевидно, другого пути нет".
Алёша посмотрел на меня с какою-то жалостью и тихо спросил:
"А я? А мои друзья? Если мы просто хотим побыть в тишине? разве это не наше право?"
Он наивно считал, что на его вопросы не существует серьёзных ответов. Но меня, как и всех нас, готовили к полемике с любым квалифицированным врагом свободы, не то, что с очарованным юношей. Свой минимум инженера я когда-то сдал блестяще. Поэтому легко привёл безукоризненную аргументацию учебника:
"Я не собираюсь тебя агитировать, - сказал я сыну, - но ты должен знать: тишина – это просто отсутствие звуков. Сама по себе она не существует. Как же можно уравнивать нечто мнимое со священным правом человека высказать своё мнение? Создавая тишину, ты совершаешь насилие, лишая всех возможности высказаться. Затыкаешь всем рты. Тем самым убивая свободу. Это страшно, сынок. Ты должен это понять, чтобы в будущем не совершать глупостей. А теперешнюю забыть навсегда", - так я ему сказал. И далее развернул классические тезисы необходимости тотального Вещания как высшей ступени эволюции свободы. Я решил, что именно Вещание является причиною его сумасбродства. Мне стало легче. Но я глубоко заблуждался.
Алёша поначалу вежливо сидел, отвернувшись и стиснув зубы, но вскоре (видимо, сказалась усталость) незаметно уснул.
Вследствие массы сильных, быстро сменявшихся и всё нараставших в те дни впечатлений память моя может немного рябить, поэтому за точность передачи вышеприведённого разговора не ручаюсь. Но смысл его был именно таков…"

Страницы

Комментарии

Гамлет у Вас - любопытный персонаж получился, узнаваемый типаж.
А почему Рельса Вы рельсом обозвали? Почему-то любопытно стало.

А почему Рельса Вы рельсом обозвали?

Потому что прямой, ну, то есть прямолинейный 

А Гамлет потому что всё мучился вопросом: "Быть или не быть, как быть, за счёт кого быть, и т.д."

Страницы