9.
Зареченский монастырь представлял собой коренастое замшелое здание с куполами и крестами наверху и еще несколькими сооружениями поновее – без куполов и крестов. Монастырский двор был просторен, чист и сплошь в зарослях муравы, подорожника, клевера и ромашки. Вокруг коренастого здания высились почтенные липы и березы, на которых гроздьями висело черно-синее галдящее воронье.

- Вот они, птахи, - сказал монах Феоктист, обращаясь к Алексею Викторовичу, и хлопнул в ладоши. И крик, и хлопок получились гулкими, многократно повторяющимися и затихающими где-то вдали. – О-го-го, птахи Божьи!
Неисчислимые вороньи полчища разом захлопали крыльями, загалдели, заверещали и поднялись в воздух, заполнив собою едва ли не все видимое поднебесное пространство.

- Летают… эх, и летают же! – радостно закричал монах Феоктист и засмеялся. – Птаха – она творенье Божье… чистое творенье! Ангелоподобное! Пойдем-ка со мной, человече, - не переставая смеяться, сказал он. – Сведу я тебя к отцу настоятелю, будешь иметь с ним беседу.
- К настоятелю… он у вас главный, да? А как мне с ним разговаривать? – робко спросил Алексей Викторович.
- А – как душа подскажет! Душа – она мудрее нас самих, она хоть и грешна, но Бога знает! Помнит Бога наша душенька! А вообще – говори просто, без гордыни… впрочем, какая в тебе сейчас гордыня? У кого горе, тому не до гордыни. Ну-с, вот по этой тропинке… Да, а в Бога-то ты когда-нибудь пытался веровать… размышлял ли когда о Нем?

- Да как-то не особенно чтобы… - смущенно сказал Алексей Викторович.
- Ничего, - сказал монах Феоктист, - это ничего… у каждого свой срок. Все мы стремимся из неверия в веру – всяк своей дорогой. У кого-то она покороче, у кого-то – подлиннее… Нуте-с, пришли. Помни – говори так, как душа подскажет. Все иное будет ложь.
… - Что ты хочешь? – просто спросил у Алексея Викторовича настоятель, очень пожилой человек с большими натруженными руками, серебряной бородой и внимательными глазами. – Что ты, спрашиваю, хочешь найти для себя здесь, в монастыре?
- Не знаю, - сказал Алексей Викторович. – Просто – тут тихо. Да-да, тут тихо… деревья, птицы на ветках… а там – вокзал, кутерьма, равнодушие и беспокойство… Там я пропаду.

- Один бедствуешь на свете? – спросил настоятель.
- Нет. Есть жена и дети… две дочери, - сказал Алексей Викторович. Он еще хотел сказать и о сыне, но не решился, потому что не знал, как можно внятно объяснить собеседнику то, в чем он и сам до конца еще не разобрался. Лучше уж промолчать или как-нибудь потом…
- Понимаешь ли ты, что оставлять близких, которые нуждаются в твоей помощи, есть грех? – спросил настоятель. – Для чего, спрошу еще раз, ты пришел сюда, коли у тебя есть и жена, и дети?
- Они меня прогнали, - тихо сказал Алексей Викторович. – Верней, прогнала жена, а дети, я думаю, просто промолчали… стало быть, и они прогнали тоже.

- Вот, значит, как… - сказал настоятель.
- Несчастье, - подтвердил Алексей Викторович.
- Счастливые сюда не приходят, - сказал настоятель. – Мнящие себя счастливыми – они остаются там… Не понимаешь? Вижу, что не понимаешь. К Богу именно так и приходят – через страдание и слезы. Только так – и никак иначе.
- Почему же? – удивленно спросил Алексей Викторович.
- А вот на этот вопрос ты должен отыскать ответ самостоятельно. Самостоятельный ответ – он и есть самый правильный. Остались ли у тебя там, в мире, люди, к которым ты привязан?

- Остались, как же, - сказал Алексей Викторович. – Наташка осталась… в больнице она, зарезали, говорят, ее… Крот с Укушенным остались, горбатая цыганка… Добрые люди, без них я бы погиб. Впрочем… Вы сказали – привязан? Да когда же мне было к ним привязаться? Просто – спасибо им за помощь… и все.
- Ну-ну, - сказал настоятель. – Отче Феоктист, а возьми-ка ты над ним опеку. Своди в баню, накорми, покажи келью, к делу какому-нибудь приставь. Поживи, человече, а там – что Бог даст.
… - Вот, - сказал монах Феоктист, - твое жилище, человече. Называется кельей. Бог даст, что надолго… до самого конца.
Алексей Викторович огляделся. Келья представляла собой крохотную комнатенку с лежанкой в углу, единственным оконцем, столиком у оконца, несколькими книгами на нем и иконой Христа на стене. Алексей Викторович подошел к столику и взял наугад одну из книжек.
- Библия, - прочитал он.

- Библия, - подтвердил монах Феоктист. – Не доводилось читать?
- Нет, - сказал Алексей Викторович. – Там, - он показал куда-то вдаль, – другие книжки…
- Так почитай, - сказал монах Феоктист. – С непривычки оно, конечно, не шибко… трудновато будет… ну да Господь поможет. Попроси Его в молитве – и поможет.
- Не умею я молиться…
- А – как получится. До Господа доходит всякая молитва, ежели она от чистого сердца. Да, а поднимаемся мы в пять: в это время у нас общий молебен. Хотелось бы и тебя там видеть.
- Я буду.

- Ну и чудно. Еще вот что: без дела у нас сидеть не принято… делать-то ты что умеешь?
- Да много чего умею. Слесарить, например, токарить, на огороде управляться, плотником могу…
- Плотником? – сказал монах Феоктист. – Плотником – это чудесно. Припоминаю, отец настоятель давеча сетовал на то, что не хватает рук, чтобы поправить часовенку при святом источнике. За стенами монастыря эта часовенка… недалеко. Совсем развалилась от непогоды и времени. Возьмешься?
- Дело знакомое.
- Ну, и слава Богу! Завтра же туда тебя и сведу. Пойду я. Ангела-хранителя тебе на ночь. Так в пять я тебе стукну в дверь… не проспал бы с непривычки.
Монах Феоктист ушел, а Алексей Викторович остался. Он постоял у окна, прошелся по келье. Христос со стены внимательно наблюдал за ним.
- Вот видишь, - сказал Алексей Викторович Христу, - как оно мудрено получается? Ты помоги мне, пожалуйста. Я больше не хочу туда возвращаться…

10.
… Ну и вот: надо было что-то предпринимать. Кое-как отпоив беснующуюся мамашу водой и успокоительными микстурами, семейство уселось совещаться. Как уже было сказано, ни саму Людмилу Александровну, ни дочерей – двадцатилетнюю Инну и семнадцатилетнюю Вику – никак не устраивало, что их муж и отец ушел в монастырь. Надо было что-то делать – возможно даже, нечто из ряда вон выходящее, просто-таки экстраординарное… вот только – что именно?

Прежде всего – где он находится, этот проклятый монастырь? Ах да, в письме сказано, что в Зареченске. В общем, недалеко – не более часа езды. Да, но что из этого? А вот что: кому-то из семейства надо будет немедля съездить в этот самый Зареченск, отыскать там этот монастырь, найти в нем явно съехавшего с глузду мужа и отца и уговорить его вернуться домой. Не может того быть, чтобы Алексей Викторович не поддался уговорам: он всегда был таким слабохарактерным… Вот только кому ехать в этот монастырь? По логике вещей, Людмиле Александровне – жене и матери. Кто может быть убедительнее, чем она, в таких уговорах? Итак, решено: поедет мать. Завтра же. Иначе – может быть непоправимо поздно…

***

Вот уже более месяца Алексей Викторович жил в монастыре, и эта жизнь ему нравилась. Ему нравилось здесь все: и ежеутренние ранние подъемы с последующими продолжительными молитвами, и сами молитвы, во время которых Алексей Викторович часто не мог сдержать слез. Он не знал еще, что это за слезы и вряд ли безоговорочно мог бы поверить, что это не просто слезы, а именно таким образом Господь касается его души, но выплакавшись, Алексей Викторович после этого чувствовал себя так хорошо, так хорошо… Нравилась ему и скромная монастырская трапеза, и чистый колокольный звон по праздникам, и пение монастырского хора из восьми человек – ибо мало было людей в монастыре, всего-то два десятка человек, и, стало быть, с чего было образоваться большому хору? Он тихо восторгался монастырским подворьем со старыми липами и гроздьями черно-синего воронья на них, ему очень нравилось, когда на монастырь опускалась ночь, а еще больше – когда шел дождь. В такие минуты весь монастырь погружался в таинственный блистающий полумрак, затихала воронья возня наверху и людская суета внизу, и Алексею Викторовичу казалось, будто он слышит голос Бога…
Разумеется, нравились ему и люди, обитающие в монастыре. Раньше он никогда и нигде не встречал таких людей, и от сознания своей причастности к этим людям его сокрушенная и измятая прежней безрадостной и бессмысленной жизнью душа (он уже понимал, что вся его предыдущая жизнь и впрямь была безрадостной и бессмысленной) исподволь распрямлялась, оживала, будто цветок, политый благодатной водой. Само собою, нравились Алексею Викторовичу и долгие вечерние беседы со своим наставником монахом Феоктистом, хотя легкими эти беседы назвать было нельзя.