7.

Этот привокзальный сквер представлял собой некое подобие маленького мирка, встроенного в другой, гораздо более просторный мир. В общем и целом сквер являлся территорией вокзала, однако территорией обособленной, отделенной от всяческой вокзальной толкотни и живущей по своим особенным законам. Сквер был местом постоянного сбора вокзальных попрошаек и бродяг, сюда забегали перевести дух вокзальные шлюхи, здесь потрошили украденные кошельки и делили между собой добычу вокзальные карманники – да мало ли кого заносила сюда лихая година! С недавних пор, например, в сквере разбили свои цветастые и рваные шатры бродячие цыгане…

Все это пестрое, дикое, разномастное сообщество в общем и целом довольно-таки сносно уживалось между собой – если, разумеется, отдельные члены сообщества не нарушали неписанные, однако же неукоснительно соблюдаемые законы этого мирка. А вот Алексей Викторович эти самые законы как раз и нарушил. Он вломился в этот мир как пресловутый бегемот в посудную лавку, он не уважил здешнее общество и не высказал к нему никакого почтения – он просто упал на свободную, третью с краю, скамью, скорчился, да так и застыл…

Два аборигена сквера – вокзальные шпыни Крот и Укушенный – не могли, само собою, проигнорировать столь явное нарушение законов мирка, в котором они, по всеобщему признанию прочих обитателей сквера, были старожилами, хранителями незыблемых традиций и едва ли не его апостолами. Поэтому, переглянувшись и скверно друг другу улыбнувшись, Крот и Укушенный немедля подошли к третьей с краю скамейке.

- Оно конечно, - сказал Крот, обращаясь якобы к Укушенному, однако же всем было ясно, что слова его адресованы к скрюченному и застывшему Алексею Викторовичу, - мы люди маленькие и невидные… малозначительные, можно сказать, людишки, и потому нами можно пренебречь и в упор нас не замечать. Мы, конечно, народ терпеливый и кроткий, мы стерпим… не такое терпели в своей жизни. А только все едино – обидно получается!..

- Еще как обидно! – продолжил Укушенный. – За что же к нам, кротким людям, такое непочтение? Пришел, и ни здрасьте вам, ни извините будьте любезны… одно сплошное хамство! А кто он, собственно говоря, такой, этот пришедший? По какому такому праву он к нам явился… вторгся, так сказать, в наши суверенные покои? А, может, он – двусмысленная личность и замаскированный шпион? А что – и очень даже просто! Разнюхает, донесет, а вечером – жди облаву!.. Слышишь, Крот, чего я думаю. Я думаю, что за такие его подлые поступки этого троглодита следует примерно наказать. Например, поинтересоваться содержимым его карманов… Это будет справедливо.

- Ты так считаешь? – с притворным недоверием спросил Крот. – А ежели, скажем, он того… станет брыкаться? Вдруг он какой-нибудь законник… не трожьте, скажет, не имеете права! Или, более того, начнет драться? Как саданет окаянным кулачищем по нашим хлипким организмам!..
- Дают – хватай, бьют – тикай! – хохотнул Укушенный. – А вот мы сейчас проведем эксперимент: даст ли он нам по шеям или не даст… Слышь ты, синюшный! Справедливый штраф с тебя полагается, понял? За непрошенное вторжение, а более того, за непочтение. Как ты мыслишь насчет справедливого штрафа… в смысле всего того, что завалялось в твоих карманах?
- У меня, - поднял голову Алексей Викторович, - ничего нет.

- Прямо-таки ничего? – очень весело спросил Крот. – Так не бывает, чтобы совсем ничего. Даже у замерзшего от зимней стужи вокзального колдыря – и то можно чего-нибудь стянуть. К примеру, его никчемные исподники…
- В милиции, - прохрипел Алексей Викторович, - прошлой ночью все забрали. А потом еще и на вокзале, ночью… украли.
- В милиции! – присвистнул Укушенный. – Там, конечно, заберут… дело известное. Да и на вокзале тоже… особенно ежели у спящего. Это, допустим, понятно… А ты случаем не врешь? Кто, к примеру, может подтвердить, что ты – на одной, так сказать, стезе с нами?
- Наташка может подтвердить, - сказал Алексей Викторович. – Она меня оттуда вызволяла, из милиции… а так, может, и не выпустили бы. А потом дала мне денег… сто рублей… езжай, говорит, ко мне домой, утром вернусь и разберемся. А деньги-то вместе с адресом ночью и украли.
- Это какая же такая Наташка? – ввязалась в разговор рыжая девица с соседней скамьи.
- Не знаю, какая, - сказал Алексей Викторович, корчась от желудочных судорог. – Светленькая такая, добрая… Викторычем, говорила, будет меня звать.

- Вокзальная? – спросила рыжая девица.
- Ага… - с трудом припоминая значение этого слова, ответил Алексей Викторович. – Так она мне и говорила… я, говорит, вокзальная. Да вот только пропала она где-то… со вчерашнего дня не могу найти.
- Похоже, отгуляла твоя светленькая и добренькая, - угрюмо сказала рыжая девица. – Надолго отгуляла… может быть, и навсегда.
- Это… не понимаю, - растерянно сказал Алексей Викторович.
- Пырнули ее ножом… позапрошлой ночью, - сказала девица. - Клиент, сволочь… рассчитываться не пожелал. И исчез, паскуда… иначе наши его бы убили, если бы нашли. Залетный какой-то…
- Но как же… это?.. – оторопело спросил Алексей Викторович.
- Да вот так! – зло сказала рыжая девица. – Обычное дело среди нашего брата. В больничке она сейчас. Говорят, очень плоха… никого к ней не пускают… мы уже интересовались. Да ты чего это жмешься и качаешься как привокзальная сирень на ветру?
- Есть очень хочется… третий день ничего не ел, - честно сказал Алексей Викторович.
- Понятно, - сказала рыжая. – Слышь, чавэла! – обратилась она к безучастно стоящей неподалеку цыганке. – Позаботиться надо о человеке. А вы оба, - посмотрела она на Укушенного и Крота, - пошли-ка со своими справедливыми штрафами сами знаете, куда! Наш это человек, понятно вам?
- Оно конечно, - смиренно сказал Крот. – Какие уж тут штрафы, коли наш человек… Ну где ты там, чавэла! Говорят тебе – позаботиться надо о человеке! А я, стало быть, Крот. А вот он – Укушенный…

***
Ночью цыгане жгли в сквере костры, и на свет этих костров со всех щелей начала сползаться вокзальная голытьба. Голытьба рассаживалась вокруг огня, делилась друг с дружкой невесть где раздобытой одежонкой и харчами, материлась и целовалась. Цыгане пекли в кострах картошку и пели нескончаемые, печальные песни. Крот и Укушенный, которые к этому времени числились уже лучшими друзьями Алексея Викторовича, учили его премудростям нищенской вокзальной жизни: как половчее слямзить с торгового лотка ковригу хлеба, какими именно жалостливыми словами выманить у сердобольного пассажира рублишко-другой, как наладить взаимоотношения с милицией, как, не имея ничего подходящего, укрыться от дождя и стужи, как распознать, сифилитичка ли твоя случайная ночная подруга или еще нет…
- Спасибо вам, конечно, - отвечал на все это Алексей Викторович, - да только не по мне все это… мне бы уехать куда-нибудь… начать жизнь сызнова. Вот только денег у меня нет…
- Во-первых, - резонно возражали Крот и Укушенный, - ездят не на деньгах, а на поезде. В природе, да будет тебе известно, имеется ровно шестьдесят семь способов бесплатной езды на поезде. Да только куда и для чего ты поедешь этими способами – вот в чем вопрос? На другой вокзал? А кому ты там на хрен нужен, ты об этом не подумал? Там и своих таких хватает… там и зарезать могут! Вообще есть такое мнение, что мир целиком состоит из вокзалов. Нет ничего в этом мире, кроме вокзалов… а все остальное – это приложение к вокзалам… так сказать – неизбежная прелюдия. Мир – это сплошной вокзал! Так что сиди уж тут… Говоришь – начать жизнь сызнова? Ну-ну… это у тебя скоро пройдет. Это устремление нам известно. Вот выйдем с тобой поутру на работу – оно и пройдет… Еще и спасибо нам потом скажешь.
Однако ни на какую работу вместе со своими новыми друзьями Алексей Викторович поутру не вышел. Едва только обозначились первые признаки грядущего дня, Алексей Викторович почувствовал себя весьма скверно. Его вдруг начало трясти, жечь каким-то страшным внутренним огнем, выворачивать наизнанку, дважды или трижды он даже терял сознание…
- Оно конечно, - дали свое компетентное заключение Крот с Укушенным, - вокзальный лихоманец. Болезнь, стало быть, такая… специфическая. Ну, ничего, ничего… не смертельно. Со всеми нами такое было в свое время… излечимо! Три дня покоя, хлеб и водка… отлежишься!
Алексею Викторовичу чудилось, будто весь окружающий его мир укутан в таинственный, с кровавым оттенком туман. Смотреть на этот туман было невыносимо и страшно: как только Алексей Викторович открывал глаза, из кровавого тумана тотчас же надвигались на него невиданные жуткие хари с разинутыми ртами, и из этих ртов несло чем-то до предела ужасным – то ли расплавленной серой, то ли изнемогающей под полуденным зноем смолой… Установив диагноз, Крот с Укушенным куда-то исчезли, затем возникли вновь, растолкали Алексея Викторовича, и он увидел, что, помимо Укушенного и Крота, на него из пенящегося кровавого тумана смотрит еще кто-то – вроде как старая цыганка-горбунья с невыразимо печальными глазами. Алексея Викторовича взяли под мышки и куда-то поволокли, от чего весь мир в его глазах окрасился совсем уже в беспредельно алый цвет и перевернулся вверх тормашками…
Очнувшись, он ощутил себя лежащим под каким-то пестрым пологом, поверх которого ошалело и беззвучно метались черные тени обступивших полог деревьев. Рядом с Алексеем Викторовичем хлопотала та самая цыганка-горбунья: она что-то то ли бормотала, то ли напевала, затем, приблизившись к Алексею Викторовичу, сноровисто сняла с него рубаху и принялась растирать его тело какой-то пахучей мазью, от чего Алексей Викторович вдруг ощутил блаженную прохладу. Покончив с растиранием, горбунья молча поднесла к его рту щербатую замызганную чашу, испив из которой, Алексей Викторович почти мгновенно заснул…
Пришел в себя он опять же ночью. Какая была по счету это ночь с начала его заболевания, он не знал. В шатре царила полутьма, по пологу гулко стучал ночной дождь, и никого рядом не было. Хотя нет, кто-то в шатре все же был… кто-то тихий, маленький и добрый молчаливо сидел у изголовья.
- Сынок? – спросил Алексей Викторович. – Сынок, это ты… я ведь знаю, что это – ты. Ты пришел… ты меня разыскал… здравствуй, сынок.
Нежная сыновья рука коснулась лба Алексея Викторовича, обтерла липкий больной пот, запуталась в волосах… Алексей Викторович дотронулся до сыновней руки и заплакал.
- Видишь, сынок, как оно все нескладно выходит, - всхлипывая, сказал Алексей Викторович. – Захворал я… говорят, что этот… вокзальный лихоманец… болезнь, значит, такая. Хлебом, говорят, надо лечить и водкой… Худо мне сынок… и не оттого худо, что болезнь, а – мысли всякие одолевают. Я сплю, а они – одолевают. За что мне все это… кого я в своей жизни обидел? Жил, как по ветру летел… даже травы ногами лишний раз не примял. Или я все же кого-то обидел… может быть, ненароком, походя, сам того не замечая… жену, детей, кого-то постороннего? Или, может, за то, что тебя не уберег – за это мне сейчас и расплата? Не знаю… Ты побудь со мной, сынок… посиди малость, ладно? Дай мне свою руку… вот так… я немножко подремлю… в сон меня шибко клонит. А затем… а затем…