Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его.
(Матф. 10: 34-36)

Претерпевший от злой жены достоин Царствия Небесного.
Древняя истина

Начиная со вторника, Людмила Александровна Ефимова, дама 41 года от роду, пребывала в состоянии душевного беспокойства. Впрочем, что там – беспокойства, это чересчур мягко сказано, что беспокойства, – какое там беспокойство! Бешенство, лютость, час от часу усиливающаяся ярость! По земле хотелось кататься из-за ярости, дверные косяки хотелось грызть! А виной всему был, разумеется, муж Людмилы Александровны – 45-летний Алексей Викторович, невнятный тип, недотепа, рохля, двуличная сволочь! Вернее сказать, не так даже сам муж, как полученное накануне от него письмо.

Предыстория письма была такова. Около двух месяцев тому этот самый муж, этот несусветный урод… слов, короче говоря, таких нет, чтобы по достоинству охарактеризовать его личность!.. так вот, около двух месяцев назад этот негодяй ушел из дому. Ушел, представьте себе: без денег, без документов, никого толком не предупредив, даже трусов запасных с собой не взяв, сволочь такая!

Она-то, Людмила Александровна, была убеждена, что через час-другой после этого своего ухода – пускай даже и не через час, а к вечеру, пускай даже и к следующему утру, муженек непременно явится обратно, потому что, по большому счету, куда ему деваться, оглоеду? Ну, пошляется по городским улицам, ну, посидит на скамье в городском сквере, – а дальше-то что? А дальше он непременно вернется домой. Потому что – подумаешь, какая разобиженная цаца! И на что тебе, вахлак, собственно говоря, обижаться? Не на что тебе обижаться!

Ну, позубатились они маленько перед его непредсказуемым уходом, ну, высказала она ему все, что о нем думает на конкретный период времени – так ведь справедливо же высказала! Людмила Александровна завсегда все справедливо высказывала, ни единого слова у нее не бывало напрасного и несправедливого, это кто угодно подтвердить может. Правда, припоминается, что аккурат перед мужниным уходом, когда он стал искать свои документы и попытался взять столько-то денег, она выхватила у него из рук и деньги, и документы, в бешенстве пронеслась по комнатам… тут ей на глаза попался топорик, она рубанула топориком по документам, хотела рубануть и по деньгам, да вовремя спохватилась, опять вернулась к мужу, швырнула ему в лицо искромсанные разноцветные корочки… Он поднял эти обрубки, подержал их в руках, осторожно положил их на краешек стола, какое-то время еще постоял, затем тихо повернулся и пошел к выходу.

- Убирайся! – завопила она ему вслед. – Убирайся, убирайся, убирайся!..
Неведомо, сколько раз повторила она это слово – наверно, раз десять, если не больше, после чего, малость отдышавшись, Людмила Александровна ухватила какие попались под руки мужнины вещи – две рубашки, свитер, комнатные тапочки, еще что-то и попыталась все это затолкать в унитаз. Вещи в унитаз не помещались – ни все разом, ни поодиночке, тогда Людмила Александровна вознамерилась вышвырнуть их с балкона, однако в припадке бешенства не смогла открыть балконную дверь, а потому швырнула мужнино барахлишко посреди комнаты и принялась с наслаждением топтать его ногами. Тут ее взгляд упал на ни в чем не повинный телефонный аппарат, она ухватила аппарат и изо всех сил грохнула им оземь, так что во все стороны полетели зеленые пластмассовые брызги, после чего уже сама Людмила Александровна в приступе ярости покатилась по полу, изрыгая во множестве самые скверные слова… Ладно хоть обеих дочерей не было дома и поэтому никто не подбегал к ней с увещеваниями и советами успокоиться и выпить воды. Иначе под горячую руку досталось бы и дочерям…

Да, это было, перед собой чего уж таиться … да только что с того, что оно было? Что такого обидного она ему сказала, в чем была несправедливость ее слов? Недотепа, неудачник, убожество, – а все туда же, обижаться! Тем более – опять же, если не таиться от самой себя – впервые, что ли, Людмиле Александровне было закатывать такие концерты перед мужем? Само собою, ни в одном таком концерте она не была виновата, во всем и всегда бывал виноват муж, а оттого тем более он не имел никакого права уходить из дому, да еще и не подавать о себе никакой весточки в течение почти двух месяцев! Жлоб, скотина, гад несусветный и неблагодарный!..

К вечеру того же дня, когда ярость улеглась, а муж не возвращался, Людмила Александровна начала испытывать не то чтобы беспокойство, а, скорее, смутную досаду: вот ведь сволочь какая – еще и гонор держит, не возвращается! Тут еще и обе дочери суются со своими вопросами некстати – куда, мол, подевался наш отец? А черт его знает, куда он подевался! Ничего: нагуляется – и вернется. Через час-другой – вернется!

Но он так и не вернулся – ни через час, ни через два, ни к ночи, ни на следующее утро, ни даже через неделю… Однако прежде, чем эта неделя прошла, Людмила Александровна с дочерьми волей-неволей вынуждены были предпринять все мыслимые меры, чтобы разыскать исчезнувшего мужа и отца. Делали они это вовсе не оттого, что так уж его любили и, соответственно, слезно горевали о пропаже кормильца. Вслед за матерью и обе дочери считали Алексея Викторовича мямлей, недотепой и неудачником. Что с того, что он не пьет, что с женой и дочерьми всегда тих и кроток? Разве этого достаточно, чтобы считаться хорошим мужем, отцом и вообще главой семейства? Сколько, например, он зарабатывает на своем заводе? Разве можно, имея такие копейки, нормально жить, обедать и ужинать, одеваться?.. Одно слово – неудачник. Ничего-то ему в этой жизни не надо! Невразумительный мямля. Охо-хо с таким мужем и отцом!

Однако же искать его было надобно хотя бы затем, что могли пойти кривотолки: вот, дескать, человек пропал, а его родным и горюшка мало. Не ищут, не тревожатся, не рыдают, заламывая руки… Такие кривотолки запросто могли сказаться на репутации Людмилы Александровны (она весьма заботилась о своей репутации, ну и дочери, на мать глядя, также мнили себя особами высокопорядочными, справедливыми и так далее). Помимо испорченной репутации, вполне могли возникнуть проблемы и того хуже – Людмилу Александровну заодно с дочерьми могли заподозрить даже в том, что они сообща что-нибудь эдакое сотворили с главой своего семейства, который, разумеется, по большому счету никаким главой не являлся, да и исчез он сам по себе, непредвиденно и непредсказуемо… но поди потом доказывай всем этим шептунам и крикунам. Справедливо же говорят: на чужой роток не накинешь платок.

Такие, стало быть, были дела и такие вырисовывались перспективы. Алексея Викторовича искали повсеместно и тщательно, однако же и безрезультатно: будто сквозь землю провалился окаянный, будто на небеса вознесся! В конце концов, в голову Людмиле Александровне невесть каким образом залетела мысль, что ничего страшного с ее бесталанным мужем все же не случилось, что ни в больницах, ни в моргах, ни в милициях искать его более не стоит, потому что нет его ни там, ни этам, а пребывает он, кобель, в добром здравии и благополучном душевном расположении у некой своей зазнобы, у любовницы, у этой сучки, с которой муженек схлестнулся втайне от Людмилы Александровны, и вот теперь, кобелина похабный, изыскал-таки возможность уйти к ней насовсем, бросив, таким образом, законную семью на произвол судьбы.

В этой своей мысли Людмила Александровна час от часу убеждалась все более, и очень скоро она уже искренней ненавистью ненавидела мужнину любовницу, эту суку, эту тварь, мразь, дешевую потаскушку и подстилку, только того и умеющую, что уводить чужих мужей от их законных жен, а паче всего Людмила Александровна, разумеется, ненавидела самого мужа. Вот тебе и тихоня! Ах ты ж, такой-разэтакий тихоня! Недаром говорится, что в тихом омуте черти водятся! Еще как водятся! Старый развратник, кобелина поганый и несусветный!
- Поняли теперь, куда подевался ваш отец, и кто он есть на самом деле? – выговаривала Людмила Александровна обеим своим дочерям – двадцатилетней Инне и семнадцатилетней Вике. – На шлюху нас променял ваш папка!
- Да откуда это тебе ведомо? – недоумевали попервоначалу дочери.

- А где же он тогда, по-вашему? – спрашивала в свою очередь Людмила Александровна, и было в этом вопросе убежденности гораздо больше, чем собственно вопроса.
Понятное дело, что очень скоро и обе дочери стали думать так же, как и их мать. Променял нас отец на шлюху-разлучницу. К бляди ушел наш папка под старость лет…
В такой убежденности Людмила Александровна с дочерьми прожили почти два месяца, и вот тут-то пришло письмо. Вскрыв его и жадно прочитав, Людмила Алексеевна очумело повертела головой, ничего не поняла, прочитала другой раз, затем третий… «Дорогая моя супруга Людмила и дорогие мои дочери Инна и Виктория! – было написано в письме. – Простите, что сообщал вам о себе почти два месяца. Знаю, как вы все беспокоились обо мне, и по этой причине чувствую себя безмерно перед вами виноватым. Еще раз прошу – простите меня, беспутного и грешного. А беспокоиться обо мне не следует, потому что у меня все хорошо и жизнь моя, хочется надеяться, определена теперь навеки. Я обитаю сейчас в монастыре Вознесения Христова. На тот случай, если вы не знаете, где находится этот монастырь, то я вам сообщаю, что находится он в соседнем городе Зареченске. Сейчас я называюсь послушником, а когда-нибудь, Господь даст, буду пострижен в монахи, чего я, откровенно сказать, очень желаю. Вы обо мне не беспокойтесь. Мне здесь очень хорошо, люди тут замечательные, да и до Бога близко. А пишу я это письмо затем, чтобы, во-первых, сообщить о себе, что я жив и здоров, а во-вторых, сказать, что в нашем старом шкафу, том, что с антресолями, спрятана жестяная коробочка из-под леденцов, а в ней - деньги. Так что вы, родные мои, запросто можете взять эти деньги и пользоваться ими себе во благо. Деньги же там немалые – кажется, больше сорока пяти тысяч рублей. Вы спросите, откуда же они взялись? А это я втайне от вас откладывал – по рублику, по десяточке: целых, наверно, четыре года откладывал. Думал, накоплю, сколько требуется, и справлю вам всем троим подарки: кому, может быть, шубу, кому что-нибудь другое. И если что-нибудь осталось из моих вещей, то и этим пользуйтесь тоже: продайте или что-нибудь еще. И простите меня, как и я прощаю вас. Особенно это касается тебя, дорогая моя супруга. Жили мы с тобой плохо, есть в том, конечно, и моя вина. Прости меня, дорогая моя супруга, за мою вину перед тобой. И вы, милые мои дочери, простите меня за то, что оставляю вас в то время, когда за вами еще надобен отцовский пригляд. Но я ведь знаю, как вы относились ко мне: порой и за отца не считали. Бог вас в том простит, а я вас уже простил. А если тебе, дорогая моя супруга, надобен развод для устройства твоей дальнейшей жизни, то я в том не возражаю, хотя это и грех. Но я буду умолять Господа, чтобы Он простил нам с тобой этот грех, потому что Бог – Он все понимает и прощает, а, стало быть, Он также понимает, что все едино мы давно уже с тобой никакие не муж и не жена. Оставайтесь здоровы, а я за вас буду молиться денно и нощно».

***
Такое вот было это письмо. Минут сорок после его неоднократного прочтения Людмила Александровна пребывала в растерянности и недоумении. Чего-чего, а такого поступка она от мужа не ожидала никак! Оказывается, ее муж ушел вовсе даже не какой-то там разлучнице-шлюхе, а – в монастырь! Ее муж ушел в монастырь – такое даже вообразить и то почти было немыслимо! Ее муж ушел в монастырь! И он намерен там оставаться до самой смерти! И он согласен дать ей развод! И он дарит ей напоследок сорок пять тысяч, которые, между прочим, сейчас никак ее не радовали, как, кстати, не радовала ее сейчас и возможность развода. Уж как Людмила Александровна добивалась порою этого развода, как злобствовала на рохлю-мужа, не желавшего никакого развода! Теперь запросто можно было и разводиться – но не таким же способом и не при таких же обстоятельствах! Ее муж ушел в монастырь!..

Мало-помалу Людмилой Александровной начало овладевать привычное бешенство. Ну и ну! Да ведь это же – конец всему! Да ежели об этом прознают все окрест… а ведь прознают, в том и сомневаться нечего… то ведь на улицу со сраму не выйдешь, это же в другой город, а то и вовсе на другой край света надо будет убегать! Вот, начнут говорить, довела мужика до монастыря! Ладно бы – развелись просто так, ладно бы – муж ушел к любовнице: всякий такой поступок свободно укладывался в общепринятые рамки и стандарты. А вот уход мужа в монастырь ни в какие рамки и стандарты не укладывался напрочь! Да где же это слышано и видано, чтобы в наше-то время мужья уходили от жен в монастыри! Вот ведь, скажут, допекла мужика – в монастырь подался! Ни у кого, главное дело, не подался, а у нее – подался! Ну, стало быть, и стервоза она, эта самая Людмила Александровна, коли такое дело! Позор, скандал, прощай репутация! Что же делать, что же предпринять-то, а?! Вот учудил муженек, так учудил! Да где же он отыскал этот самый монастырь, сволочь бесхарактерная, и кто его туда пустил?! Не-на-ви-жу!..