Психологический этюд

Господь Иисус Христос лично даёт нам заповедь,
чтобы мы любили друг друга и,
сооутешая взаимной любовью
облегчали себе прискорбный и тесный путь
нашего шествования к Отечеству Небесному.
Прп.Серафим Саровский

Покайтесь и обратитесь,
чтобы загладились грехи ваши…
Деян. 3:19

Русский человек без Христа – проходимец
Ф.Достоевский, «Бесы»

Глава 1. ПИКНИК У ОЗЕРА

Чуть тронутая утренней рябью огромная чаша таёжного озера, переполненная пенящейся влажностью тумана, казалась каким-то неземным привнесением в распадок Таганайского хребта. Солнце только-только показало свой румяный лик над величественной скученностью гор, не успев ещё в полную силу засиять своей ослепительной улыбкой навстречу нарождающемуся дню.

Двое мужчин в одинаковых защитного цвета брезентовых «ветровках» с откинутыми капюшонами замерли на берегу озера Ольхового метрах в пяти друг от друга. Всё их внимание было приковано к покачивающимся на воде поплавкам. У одного эта многовековая рыболовецкая премудрость была в виде длинного бело-красного пера, у второго – обычная пробка от бутылки шампанского с вставленной в середину спичкой. Ни слова, ни движения… Терпеливое ожидание не передаваемого, захватывающего дух момента первой поклёвки, когда поплавок едва заметно тронется с места, медленно пойдёт в сторону и вдруг… нырнёт. Раз, другой… снова – в сторону… Подсечка! И вот она радость, понятная только рыбаку – упругое сопротивление твоей руке желанной добычи. Совсем не важно, каких размеров эта добыча. Главное – она есть! Сердце счастливца готово выскочить из груди, язык только успевает облизывать пересыхающие от волнения губы, пальцы, цепляющие на крючок свежую насадку, плохо слушаются и слегка дрожат… Но в конце концов поплавок оказывается там, где ему положено быть, и момент ожидания очередной поклёвки снова на какое-то время отключает рыбака от окружающего мира.

-Андрюха, пошли перекусим чего-нибудь, - предложил товарищу обладатель поплавка-пера. – На уху натаскали. С избытком даже…

-Погоди, Колян. Такой клёв, а ты… Оголодал, что ли?
-Тогда давай снарядим закидушки и спокойно посидим за чайком. Моя Зинуля такой чаёк нам сварганила – закачаешься!

-Точно, давай закидушки. Может тяпнет сазанчик килов под …надцать. Вот было бы дело! А они, Колян, в Ольховом водятся, это я точно знаю.

Быстро настроив донные снасти, друзья в предвкушении возможной удачи, ушли с берега и расположились недалеко от машины Савельева в тени густых черёмуховых зарослей. Садок, полный краснопёрых окуней и нескольких довольно приличных линьков, оставили в озере, надёжно привязав толстой леской к глубоко вбитому в берег колышку. Бросив свои «ветровки» на росный, в радужных переливах под восходящим солнцем лужок, они достали заботливо наполненные жёнами пакеты, вытряхнули их содержимое на обнаруженную в багажнике газету и принялись с аппетитом уплетать бутерброды вприкуску со свежими помидорами и огурцами. Здоровым, полным сил сорокалетним мужчинам хватило десяти минут, чтобы управиться со всей имевшейся в их распоряжении снедью, выпить по кружке горячего крепкого чая, приправленного какими-то ароматными травами, и в полном блаженстве откинуться на спины, забывшись на несколько минут лёгкой дремотой.

Друзья детства – Андрей Петрович Савельев и Николай Семёнович Рябов – являли собой совершенную противоположность. Савельев – высокий худощавый блондин, общительный и подвижный был превосходным краснодеревщиком, к которому в очередь становились толстосумы на отделку своих сомнительно нажитых теремов и наполнение их эксклюзивной мебелью ручной работы. После училища прикладного искусства два года отдал Афганистану, был ранен. Потом женился и сейчас души не чает в дочери – студентке медицинского университета, решившей пойти по стопам матери и тоже помогать людям одолевать самые непредсказуемые недуги. Савельев жил и радовался жизни, и щедро делился этой радостью со всеми окружающими его людьми.

А вот Николай Семёнович был человеком другого склада. Может быть его учёность, а может, фатальная неустроенность взбалмошного зятя и частые на этой почве размолвки в семье держали декана исторического факультета профессора Рябова в постоянной задумчивости и даже рассеянности. К необыкновенной медлительности движений этого совершенно седого, среднего роста, в меру упитанного бородача все уже привыкли, а студенты между собой давно прозвали его «Прыткий». И, тем не менее, Николай Семёнович был очень интересным человеком, феноменальным рассказчиком, особенно, когда речь заходила о каком-нибудь историческом факте или событии. Всё внимание тогда невольно переключалось на него. Даже Савельев со своим неиссякаемым запасом анекдотов безропотно уступал компанейское лидерство другу, сам стараясь не пропустить ни одного неспешно выговариваемого слова.

Как такие разные люди могли быть друзьями – не разлей вода, удивляло многих. Объяснение находилось одно – две противоположно заряженные частицы притягиваются. Это – физика. Это – закон природы. А что в природе – то и в народе…

-Колян, вставай, хватит нежиться, - Савельев, перевернувшись несколько раз с боку на бок, подкатился к другу и слегка подёргал его за клинышек бороды. - Пошли донки проверим, вдруг там сазанище заждался нас. Вставай, вставай, а то пятки пощекочу.
-Ну, нет уж, - Рябов на редкость для него быстро подобрал босые ноги и плотно прижал ступни к ещё не высохшей от росы траве. Он до слёз боялся щекотки, а зная решительность Андрея Петровича, проявил благоразумие и встал.

-Вот это – другое дело, - Савельев тоже поднялся на ноги и, прибрав импровизированный бивуак, широкими прыжками побежал к озеру.

-Андрюха, который час на твоих «командирских»? – крикнул вдогонку Рябов, без особой охоты последовавший за неугомонным другом.

-Отпускники часов не наблюдают! - уже с берега ответил Савельев. – А вообще-то, господин профессор, идёт девятый час двенадцатого июля первого года третьего тысячелетия. Уже двадцать минут, а если хотите точнее, то двадцать две с половиной минуты этого самого девятого часа… Шевелись быстрее! Здесь, похоже, кто-то зацепился.

По привычке, осмыслив полученную информацию, он вдруг улыбнулся: «Двенадцатое июля… Сегодня же Петров день! Вот потому и клюёт у нас на славу. Баламут ты, Андрюха! Как есть – баламут…» - добродушно буркнул себе под нос Рябов, но шагу всё-таки прибавил. Тогда он ещё не знал, что 12 июля 2001 года станет последним днём их, казалось бы, нерушимой дружбы и последним днём безоблачной жизни Андрея Петровича Савельева.

-Зацепился, говоришь? – Рябов с проснувшимся вновь азартом заядлого рыбака посмотрел на играющую леску одной из закидушек. Леска то натягивалась струной, то ослабевала. Колышек, к которому она была привязана, наклонился и готов был вот-вот выскочить из мягкого прибрежного грунта.

-Видишь, чего творит, - горячим шёпотом проговорил Савельев. – А у нас даже сачка нет. Тянуть?

-Пробуй, только не спеши. Как поближе подойдёт, я его… - Николай Семёнович размеренными движениями расстегнул ремень на брюках, снял их и, связав одним узлом обе штанины, показал Савельеву получившийся вместительный мешок.

-Да-а, сачок что надо, - рассмеялся Андрей Петрович. – Таким сома зачерпнуть можно, не то что сазана.

-Ладно, мели Емеля – твоя неделя. Давай тащи, пока не упустил…

На крючке донки оказался не сазан, а крупный, килограмма на четыре, линь. Почувствовав неладное, он ходил кругами, пытаясь освободиться от непонятной, удерживающей его силы. Поднимаясь к самой поверхности, линь с испугом смотрел своими маленькими красными глазами на издающих какие-то звуки огромных чудищ, пытающихся подвести под него что-то большое и тёмное и тут же рвался в студёную глубь, в родную стихию, надеясь найти в ней спасение.