...И когда повели Его, то, захвативши некоего Симона Киринеянина,
шедшего с поля, возложили на него крест, чтобы нес за Иисусом...
Евангелие от Луки, 23; 26.

ПОКЛОНЕНИЕ ВОЛХВОВ

1.
При взгляде со стороны спускаемый аппарат был похож на одиноко катящуюся по черному небу сверкающую слезу Бога. Казалось невероятным, чтобы в этой огненной капле могла сохранить себя хоть какая-то жизнь, но жизнь в ней все-таки сохранялась. Укрытый за термонепроницаемыми стенками от полыхающего снаружи огня, в котором от трения об атмосферу сгорели тугоплавкие металлические кронштейны, внутри этой слезы-капсулы находился завершивший свою орбитальную работу тридцатипятилетний летчик-космонавт СССР Иван Полынин, который сейчас следил за срабатыванием программы спуска и с чисто профессиональным интересом ожидал удара днища корабля о землю.

За год пребывания в космическом одиночестве его чувства устали настолько, что ни отчетливой ностальгии по родной планете, ни радости от скорой встречи со своими родными и близкими он в эти "исторические" для себя мгновения не испытывал. Даже образ любимой жены оставался где-то на периферии его воображения, и единственным человеком, при мысли о котором в сердце сразу же появлялось ощущение теплоты, была его тринадцатилетняя дочь Таська, чье имя в эти минуты снова звучало в сознании.

"Какой она стала за этот год?" - подумал он, с запоздалой горечью осознавая, что практически и не видел ее в предшествовавшие старту месяцы. Ах, и чего же в них только не было: то тренажеры, то сурдокамеры, то целых полгода жизни на Тибете, где он находился в специально оборудованной пещере, готовя свою психику к предстоящему одиночеству, - где уж тут взяться времени еще и для игр с дочкой?.. Ну, а о самом полете вообще говорить не приходится: ровно год, как, выполняя совершенно секретную программу, он пребывал в режиме полнейшей оторванности от Земли, не обменявшись за это время ни одним словом не то чтобы с членами семьи, но даже и с непосредственными руководителями своего полета. Но можно ли за это на кого-нибудь пенять? Программа была ориентирована специально на слежение за так называемыми "аномальными явлениями", включая и пресловутые НЛО, а значит, чтобы не превратиться из наблюдателя в объект наблюдения, нужно было забыть обо всяких "алло, алло", прикинуться куском мертвого железа и, настроив на определенную частоту аппаратуру, следить, следить, следить за выбранным участком эфира и околозвездным пространством...

Приведут ли кого-нибудь в восторг результаты его годичной работы в космосе, пока неизвестно, но он свое время отработал вполне добросовестно. Впереди теперь встреча с Землёй, генеральские объятия, заботы медиков, составление отчета о полете. Потом, как это уже стало традицией, будут визит в Кремль, получение Звезды Героя, телевизионные выступления, встречи с журналистами, восстановление сил в Крыму или в Сочи... Тысяч тридцать, наверное, на книжке за этот период накопилось - можно все бросить, купить небольшой домик в глубине Тверской области, скажем, где-нибудь под Зубцовым или Старицей, увезти туда Таську да засесть писать потихоньку свои космические мемуары...
Понимая всю иллюзорность представленного, Иван с улыбкой отогнал от себя нарисованную картину, и в эту минуту сверкающая слеза спускаемого аппарата встретилась с подставленной ей навстречу ладонью казахской степи.
- Ну, вот все и закончилось! - успел подумать он, ощутив толчок днища о землю.
Но все еще только начиналось...

2.
...Подняв руку, Иван нащупал за спиной кнопку для отстрела парашютных стреньг и, нажав ее, освободился от первой. Выждав, как предписывает инструкция, и убедившись, что корабль не катится по склону, отстегнул другую. Начал отвязываться от ремней, ощущая, как руки и тело снова приобретают свой земной, забытый за двенадцать месяцев невесомости, вес.
А снаружи тем временем уже стучали в обшивку. "Да и быстрые же какие!" - усмехнулся он оперативности встречающих и, не переодев скафандра, открыл люк и приготовился к генеральским объятиям.
Но встречали его не генералы. За бортом корабля он увидел двух патлатых парней с сигаретами, а чуть поодаль от них темно-синюю машину какой-то иностранной марки, кажется "Вольво", он в них разбирался е сильно.
- Привет! - подал голос один из них. - Ты че, наш что ли? Землянин?
- Ну, а кто же еще? - удивился Иван, усаживаясь на обрезе люка.
- Да мы думали - кто из пришельцев. А ты, оказывается, свой. Герой космической вахты, - и парень с явным пренебрежением сплюнул под ноги.

Иван огляделся. Были первые числа мая, стоял чудесный солнечный денек, легкий ветер щекотал ноздри давно забытыми запахами трав и земли, и он не выдержал - придерживаясь за обрез люка, осторожно съехал ботинками по обшивке корабля и спустился на землю. Ноги были как ватные, зато вместо суставов, казалось, вставлены металлические шарниры и, покачнувшись, он машинально протянул руку за поддержкой к ближнему из парней, до сих пор молча курившему в стороне. Тот поддержал Полынина за локоть и при этом внимательно оглядел его не снятый в корабле скафандр.
- Вы кто? - спросил у него Иван.
- Кооператоры. Выездная торговля, - пояснил тот и кивнул на блестящую ткань скафандра. - Продай комбик. Десять штук даю.
- Чего-чего? - переспросил Иван.
- Комбинезон, говорю, продай за десять тысяч, - перевел патлатый. - Зачем он тебе? Все равно спишут.
- Скажешь тоже, - усмехнулся Иван. - "Продай!" А как я потом объясню, куда он у меня делся?
- Да никак не объясняй, кому это сегодня нужно! Сейчас можно Курилы за бутылку виски продать, и никто с тебя за это не спросит, а ты за какой-то комбинезон, можно сказать - за спецовку боишься, скажешь, что он у тебя износился, и ты его выбросил.
- Прямо в космосе? Ну, ты и шутник, - Иван все еще не мог взять в толк, что парень говорит серьезно.
- Да какие тут шутки! - начал раздражаться тот от Ивановой неподатливости. - Че ты, как маленький, в самом деле! Я тебе говорю: вот тебе десять штук - и снимай свою химзащиту...

- Да брось ты его с этим комбинезоном, - вмешался вдруг в этот странный разговор его напарник, оказавшийся к этому моменту уже сидящим на обрезе люка и пристально разглядывающим внутренности спускаемого аппарата. - Притащи-ка лучше мне из машины коробку с ключами, а сам пока займись парашютом. Чего это столько ткани будет здесь без толку валяться?
- Вы что, ребята? - вконец растерялся Иван. - Да вы понимаете, что вы собираетесь сделать? Парни, остановитесь!
Но его уже никто не слушал. Тот, что просил продать комбинезон, отошел к машине и, покопавшись в ней, вернулся к своему товарищу с плоским никелированным чемоданчиком, в котором позвякивали ключи.
- Держи! - протянул он его все еще сидящему, свесив ноги внутрь корабля, приятелю, но тот, повернувшись было в его сторону, чтобы взять принесенный ящик, взглянул вдруг куда-то за спины Ивана и своего друга и замер.
- Не надо, - буркнул он. - Уже не успеем. Иди садись в машину, - и, быстро перекинув ноги через край люкового обреза, спрыгнул на землю. - Ладно, Гагарин, встречай свое космическое начальство, а нам некогда.
Он хлопнул дверцей своего лимузина, и машина понеслась куда-то в линии горизонта. А с противоположной стороны, поднимая над собой облако пыли, к месту посадки спешили тяжелые тягачи и автокраны...

3.
Но патлатый ошибся - то было не "космическое начальство" Полынина, а совсем неизвестные ему люди.
- Давай, давай, ребята, цепляйте эту штуку и везите ее в гараж! - вывалился из прикатившего "Уазика" невысокий круглый человечек в шляпе и при галстуке и начал сходу отдавать распоряжения приехавшим с ним водителям грузовиков и автокранов.
По его команде над спускаемым аппаратом протянулась крановая стрела, и двое мужиков в ватниках начали прилаживать к полынинскому кораблю крючья, собираясь совершить его погрузку на подготовленную грузовую платформу.
- Простите, вы кто такой? - не выдержал всего этого Иван. - И что здесь, собственно говоря, происходит?
Толстячок с нескрываемым удивлением повернулся на его голос, долго моргал, словно бы соображая, кто это перед ним и откуда он взялся, и только затем, приняв какое-то внутреннее решение, удовлетворенно кивнул и, сказав "Ага", ответил:
- Я генеральный директор акционерного общества закрытого типа "Аграрник". Ваш летательный аппарат упал на принадлежащие нам земли, и поэтому мы его увозим к себе.

- Но это же... Иван решительно не мог понять, что вокруг него творится. - Это же государственная собственность! - выпалил он. - Это ведь космическая аппаратура с очень важными для науки данными, вам за ее увоз представляете, что будет?
- А зачем бы мы тогда за ней ехали? - не без резона удивился толстячок. - Мы предъявим вашей науке иск за причинение ущерба нашим полям этой болванкой, - он кивнул на установленную уже на тягач капсулу, которую те же два мужика начинали прикручивать к платформе проволокой, - и после того, как нам выплатят пару-тройку миллионов компенсации, тут же ее возвратим. Пусть себе изучают свои небесные тайны.
- Да вам за это не то, что миллионы, а вам за это... вас за это... из партии за такие дела гнать надо и с директоров снимать!
Толстячок с еще большим любопытством посмотрел на Ивана.
- Слушай, - спросил он изумленно, - да ты сколько на Земле не был? Тебя когда запустили-то, я что-то не помню?
- Когда надо, тогда и запустили! - в сердцах махнул рукой Иван и вдруг почувствовал, что мягкая, как ковер, земля начала плавно выворачиваться у него из-под ног и задираться в небо. Он попытался придержать ее выставленной вперед рукой, но сил на это уже не хватило, и он упал, ткнувшись лицом в землю, принадлежащую акционерному обществу "Аграрник". Поэтому и не увидел, как к месту его посадки, наконец-то, подъехали те, кто, по идее, должны были тут появиться самыми первыми.
Очнулся он от того, что врач тыкал ему в нос желтую ватку, смоченную какой-то едкой гадостью. Спускаемый аппарат под охраной вооруженных солдат перегрузили на армейский тягач, рядом стояли космодромовский автобус и генеральский "Уазик".
- Ну, как ты тут, живой? - склонился над Иваном генерал.
- Живой.

- А мы тут, понимаешь, никак не могли заправиться. Такая, падла, жизнь настала - вчера была одна цена на горючку, завтра обещают уже другую, а сегодня не заливают баки ни по какой, боятся продешевить. Так что пришлось срочно добывать СКВ - это пока еще действует безотказно. Понимаешь?..
- Понимаю, - кивнул Иван, вставая при помощи доктора, чтобы идти в автобус, и вдруг понял, что ничего-то он как раз в окружающем не понимает, а поняв это, наконец, всерьез осознал, что он окончательно возвратился на землю, и неожиданно для себя беззвучно заплакал.

ИСКУШЕНИЕ

1.
...И вот земля перестала-таки казаться мягкой периной, и ноги обрели былую устойчивость и надежность. Пожалуй, после года орбитальной невесомости это было для него самое острое ощущение, поэтому он с откровенным удовольствием вышагивал по дорожкам спецсанатория, куда его поместили сразу же после посадки. Людей здесь было немного, общения и того меньше, но пока что общения и не хотелось. Вдыхать запах молодой листвы и травы, ощущать твердость гравия под ногами - этого ему на первые дни было вполне достаточно. Да и как лезть с разговорами к людям, если они тебя о том не просят? Откуда ему, в самом деле, знать, кто лечится в этом санатории: может, почетные кролиководы, а может, и вчерашние штирлицы. Вон - увидел человек, что он приближается, встает со скамейки и уходит. Что же его - за рукав хватать и обратно на скамью усаживать?

Он проводил глазами спокойно удалившегося седовласого мужчину, опирающегося на трость, и поровнялся с освободившейся скамейкой. На самом ее краю лежала забытая книга. "Ну вот, - подумал Иван, - а вдруг дождик брызнет", - и он повернулся к аллейке, чтобы окликнуть забывчивого санаторника. Но тот уже свернул на одно из боковых дорожек и его стало не видно. "Ладно, - решил Иван, - отдам в столовой, я его, кажется, запомнил", - и, присев на скамью, взял в руки оставленную книгу, по-хозяйски обернутую плотной синей бумагой. "Небось, еще и библиотечная, - подумал он и раскрыл обложку. "Александр Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ", - эти страшные слова не просто резанули по его глазам, но, как показалось, выпорхнули из-под открытой обложки, как вороны, заорав на весь санаторий: "Ар-р-рхипелаг ГУЛАГ! Ар-р-рхипелаг ГУЛАГ!.."

"То-то и понятно, что он обмотал ее в бумагу", - сообразил Иван, и только хотел было, положив опасную находку на место, тихонько уйти, как на аллейке появились две пожилые одышливые женщины и, поровнявшись с его скамейкой, свернули с дорожки.
- Вы не будете возражать, если мы немного посидим рядом с вами и отдохнем от своей прогулки?
- Пожалуйста, пожалуйста, - Иван как-то поспешно встал, хотя скамья была длинная и ее хватало на всех, и книга осталась у него в руках.
"Ну, вот, - понял он, - теперь уже не оставить незаметно, бабки сразу закричат: молодой человек, вы забыли книгу! Так что остается одно: увидеть где-нибудь хозяина и тихонько возвратить ему."
Он прошел несколько шагов и свернул на одну из боковых тропинок. "Да, - мелькнула мысль, - а вдруг он подумает, что я из КГБ, и скажет: что вы, что вы! я в первый раз вижу эту гадость!.." - Иван почувствовал, как книга начала казаться ему какой-то страшно громоздкой, угловатой, какую нельзя ни незаметно держать в руках, ни куда-либо спрятать. Она словно жгла ему пальцы, требуя, чтобы ее срочно выбросили, но в то же время и как бы притягивая к себе взоры всего санатория. Ивану уже казалось, что все, кто сейчас гуляет в парке, смотрят именно на него, и только попытайся он швырнуть синий прямоугольник в кусты, как все это тут же увидят.
"Уж не провокация ли все это? - вдруг подумал он, внутренне цепенея. - А что? Специально оставил, увидев, что я подхожу, а теперь тайком наблюдает, как я себя поведу дальше. Да и не он один: их тут, наверное, половина санатория стукачей да сексотов..."
Так, ощущая прямо-таки фатальную обреченность, Иван сделал еще один поворот и едва не столкнулся с тем самым седоватым мужчиной с тростью.
- А! - совсем уж глуповато воскликнул он. - Это вы! - и поспешно протянул ему обжигающий руку синий сверток.
- О, спасибо вам, Иван Алексеевич, - улыбнулся тот. - А я как раз за ней и возвращался. Уже двадцатый раз, наверное, ее забываю. Задумаюсь о прошлом, да так и оставлю где читал.
- Да вы что? - беря себя в руки и украдкой оглядываясь, тихо сказал Иван. - Такую книгу - и забывать где попало? Да как же можно?..
- А-а! - беспечно махнул рукой собеседник. - У меня дома еще "новомировское" издание стоит нераскрытое, да дочка купила на днях какое-то, чуть ли не десятитомное.

- Какое - "новомировское"? - не понял Иван.
- Да которое выпустил для своих подписчиков журнал "Новый мир".
- Н а ш "Новый мир"?
- Ну, а какой же еще? Вы, Иван Алексеевич, как с неба упали... - он как-то странно посмотрел на Ивана и усмехнулся. - Впрочем, простите за невольный каламбур, но оно ведь так и есть на самом деле. И пока вы работали на небе, здесь, на земле, успели издать несколько собраний Александра Исаевича. Так что пусть этот томик будет для вас моим подарком в честь удачного завершения полета.
- Спасибо... А откуда вы меня, кстати, знаете?
- В газетах написано. Совершил посадку в заданном районе... пилотируемый летчиком-космонавтом Иваном Алексеевичем Полыниным. И ваше фото при этой информации.
- А-а! - протянул он. - А я уже, признаться, и забыл, что в мире существуют газеты. Ну что ж, еще раз спасибо за книгу.
- Всего вам доброго! - и, обменявшись старомодными поклонами, они разошлись в стороны.
"Надо же! - изумлялся, оправившись от своих страхов, Иван. - Солженицына издали! Еще перед стартом меня бы упекли за его чтение в мордовские лагеря, а теперь издают приложением к "Новому миру", как когда-то Бунина к "Ниве". Пойти почитать, что ли?" - и он направился к белевшему за деревьями корпусу.

2.
Но почитать не получилось. Едва войдя в свой номер и бросив на стол книгу Солженицына, он зашел в ванную умыться, как в дверь постучали.
- Войдите, не заперто! - крикнул он и, появляясь с полотенцем на шее, увидел входящего в номер руководителя сектора научных космических программ Олега Григорьевича.
- О! С чем пожаловало начальство? - мгновенно обрадовался Иван, уже начавший немного скучать от своего вынужденного бездействия.
- А вот иди умойся, - кивнул тот на приготовленное на шее Ивана полотенце, - тогда и узнаешь, с чем.
- Слушаюсь! - шутливо вытянулся он и, повернувшись кругом, пошел опять в ванную. "Что ж, - думал он, плеща в лицо холодной водой из-под крана, - пора уже садиться и за отчет, сколько же тут по аллейкам разгуливать! Но сначала, наверное, все-таки свозят в Кремль для доклада правительству, а может, и для вручения Звезды. Хотя, если по совести, то лучше бы все же сначала отпустили домой. Ведь проверили же, что никакого облучения я из космоса не привез, так почему бы теперь не разрешить повидаться с женой и дочуркой? Тем более, что все эти дни с ними не удается даже переговорить по телефону..."

Иван пригладил перед зеркалом влажные волосы и, выйдя из ванной комнаты, в недоумении замер посреди номера. Да и было от чего прийти в изумление: в самом центре стола, в окружении банок импортных консервов, лимонов, нарезанной колбасы и двух городских булок хлеба, возвышалась 750-граммовая бутылка "Московской" водки экспортного исполнения, а за столом, как ни в чем не бывало, восседал в ожидании начала трапезы сам глава сектора Олег Григорьевич, который при виде появившегося из ванной Полынина живенько захлопнул и отбросил на кровать солженицынский "Архипелаг" и кивнул на место рядом с собой:
- Давай-ка, приземляйся, не задерживай выполнение программы, - и, встав, поднял бутылку и собственноручно налил по полстакана водки.
- Олег Григорьевич... - Иван почувствовал, что снова чего-то не ухватывает в происходящем и от всего этого ощущает себя неловко. - А как же режим? Вы же лучше меня знаете, что будет, если об этом нашем пире узнают медики.
- Ничего не будет, - вздохнул Олег Григорьевич. - Давай выпьем, и я тебе все объясню, - и, как-то брезгливо взяв двумя пальцами стакан, он опрокинул в себя его содержимое.
Выпил, как сумел, и Иван.
- Ты ешь, ешь... Колбасу бери, паштет намазывай, шпроты, - подсовывал к нему баночки Олег Григорьевич.
- Что мне паштет? - все еще не утратив игривого настроения, ответил Иван. - Я борща хочу домашнего... Когда к жене-то отпустите, хотя бы на свидание?
- А завтра и пойдешь. Выпишешься из санатория и можешь быть свободен.
- Серьезно, что ль? - не поверил он. - Ну, у вас и темпы стали...
- А кто тебе будет этот курорт дольше оплачивать? Распускают нас, Иван. Нет на нас больше денег у государства.
- То есть как это - распускают? Кого именно?
- Да всех. Тебя вот, меня. Ты про конверсию что-нибудь слышал?
- Да... так, краем уха, когда еще к старту готовился. Но речь ведь, кажется, только о ВПК шла?
- Вот пока ты летал, она и дошла. И до меня, и до тебя, и до всех остальных, - он потянулся к бутылке и снова наполнил стаканы. - Давай...
И они снова выпили.
Иван отрезал кусочек лимона и, кривясь, сжевал его вместе с кожурой.
- Ну, а отчет, рапорт правительству и... все остальное? - спросил он.
- Никому твои рапорты и отчеты сегодня не нужны. А что касается всего остального, то зарплата тебе до сегодняшнего дня, конечно, начислена. Только разве на эти деньги можно пожить? Того, что ты заработал за год в космосе, здесь, на земле, теперь хватит только на один обед в ресторане.

- Я по ресторанам не хожу.
- Это я так, для примера.
- А что же делать дальше не для примера?
- Не знаю. Искать работу, наверное, что же еще?
- А как другие? Куда-нибудь устроились?
- Да приткнулись, кто где сумел.
- А вы? Нашли, чем заниматься дальше?
Олег Григорьевич смутился.
- Да... Мне предложили должность директора одной из телепрограмм. И, кстати, для нее сейчас как раз не хватает человека, так что могу взять тебя, деньги обещают неплохие.
- А что там надо делать?
- Рекламировать презервативы. У тебя какой номер?
- Телефона?
- Да на фиг мне твой телефон! Я спрашиваю - каким номером презерватива ты пользуешься?
- А-а! - протянул Иван. - Ну, во-первых, за год в космосе я успел забыть, для чего он вообще нужен. А во-вторых, лучше уж я в дворники пойду, чему перед телекамерой гандоны примеривать... - и он сам потянулся к недопитой бутылке и, не отмеривая половинок, разлил водку по стаканам.

3.
...А где-то перед рассветом Ивану приснился сон, тяжелый похмельный сон. И будто идет он в этом сне по красной ковровой дорожке в Кремле, а в конце ее стоит живой генеральный секретарь Брежнев. И жмет он ему руку, и, шевеля легендарными бровями, говорит своим незабываемым голосом:
- За сиськамасиськое пролетание над Малой Землей в течение целого года я, по поручению акционерного общества "Аграрник" и от себя лично, выражаю вам свое поздравление со вручением, - и тут появляется Олег Григорьевич и подает Леониду Ильичу книгу Солженицына в синей бумажной обертке, Леонид Ильич открывает ее, берет лежащий между страницами раскатанный презерватив, торжественно прикалывает его на грудь Ивану и со словами "Носи на здоровье!" припадает к нему долгим засосным поцелуем...
- Э-э-э! - замычал, вырываясь из генсековских объятий, Иван и, окончательно проснувшись, встал с кровати и с омерзением пошел в ванную чистить зубы.

СОРОК ДНЕЙ В ПУСТЫНЕ

1.
В тот же самый день, завершив к обеду нудные бухгалтерские хождения с бумажками, Полынин был уже дома. Получив на руки документы и причитающиеся ему за время полета деньги, он с давно не испытываемым чувством полной свободы возвратился в оставленное год назад ради славы Отечества жилище. И тут оказалось, что на самом деле он свободен в еще более высокой степени, чем предполагал о том, идя по дороге к дому. На столе, посреди полупустой квартиры, его ожидала написанная рукой жены записка: "Дорогой Ваня! Извини, что не сумела тебя предупредить раньше, но я должна срочно выехать в Штаты. Мне предложили очень выгодную работу в Нью-Йорке, и я заключила контракт на три года, а потом обещают продлить еще, так что, когда вернусь обратно, не знаю. За Таисию не беспокойся - она устроена хорошо. Будь счастлив. Целую тебя. Твоя - Ольга."
Он долго стоял посреди комнаты, ошарашенно перечитывая это странное послание. "Так вот почему я не мог все эти дни дозвониться, - прорезалось наконец-таки первое соображение. - Звонить-то, оказывается, нужно было уже не сюда, а в Америку!"
Он положил записку на место и прошелся по комнатам. Оставлено ему в них было не многое: стол, стул, кровать с комплектом белья, кое-что из посуды в кухонном шкафчике да застеленная детская коечка в Таськиной комнате, на которой та, по-видимому, до самого последнего момента спала. Все остальное Ольга перед отъездом, похоже, распродала. Исчезла при этом и их совместная сберегательная книжка, оформленная на ее имя, так что на руках у Ивана оставалась только та сумма, которую он получил сегодня при расчете. Много это или мало, он не знал, так как давно уже не помнил о том, какие на что существуют цены, однако угнездившееся в душе чувство обворованности становилось все сильнее и сильнее.

Он присел на краешек Таськиной кровати, погладил рукой светлое покрывало, поправил вышитую подушку... Пальцы ненароком зацепили что-то гладкое под ней и, приподняв край подушки, он увидел небольшую тоненькую книжечку и взял ее в руки. Это оказалось детское Евангелие, на внутренней стороне обложки которого Таськиным крупным почерком была выведена синим карандашом неровная строчка: "Моя любимая книжка". Почувствовав, как внезапно защемило сердце, он перевернул первую страничку, и на покрывало упала небольшая фотография. Этого снимка дочери он раньше не видел, Таська была запечатлена уже явно подросшей по сравнению с тем, какой он ее помнил перед стартом. Снимок был нестандартно узким, по-видимому, дочь была сфотографирована здесь вдвоем с матерью, но потом отрезала себя ножницами.

Иван вытянул перед собой руку с фотографией и, поджав ноги, бочком склонился на подушку. Впервые с тех пор, как он себя помнил, он не знал, как и зачем ему жить дальше, и, сказать по правде, не имел ни малейшего желания получить ответы на эти вопросы. Да и какой прок был в этих ответах, разве они были в состоянии возвратить жизнь, которой не стало? Вчера еще у него было все, а сегодня не осталось ни жены, ни дочки, ни работы, ни какого-то важного дела в жизни. "Чаю попить - и то, наверное, не с чем", - саркастически подумал Иван и вдруг почувствовал, что и на самом деле с удовольствием бы выпил сейчас стакан-другой чайку. Ведь он даже и не перекусил нигде, торопясь поскорее покончить с обходными бумагами да попасть домой, к домашнему борщу, о котором он тогда вспомнил перед Олегом Григорьевичем...
Иван поднялся с кровати и положил книжку с фотографией на стол. Прошел на кухню, еще раз позаглядывал в шкафчик. Чая не было. Хочешь не хочешь, а пришлось выходить на улицу и идти к ближайшему "Универсаму".

О, эти московские улицы, превращенные восторжествовавшей демократией в анфилады коммерческих ларьков с заморской снедью! Торопясь домой из своей космической конторы, Иван словно бы и не заметил их существования, поэтому сейчас был буквально ошарашен их обилием, ценами в них, а главное - вызывающей легальностью спекуляции. Покупать что-нибудь у этих торговцев он не стал - пугающе новыми для него были еще не только цены, но и сами товары, подавляющую часть которых он видел впервые и просто не знал, что это такое. И вообще он сразу понял, что эти ларьки существуют не для него - здесь, вокруг них, текла какая-то своя, движимая непонятными ему интересами, хотя и улавливаемая во внешнем бурлении, жизнь. И хозяином этой жизни был не он, космонавт Полынин, а совсем иные люди...
Кое-как маневрируя среди суеты, ора, матерщины и верениц уличных торговцев штучными товарами, Иван-таки добрался до знакомого "Универсама". Но покупать здесь оказалось нечего - половина отделов была отдана в аренду коммерсантам и там красовался тот же самый импорт, что и в уличных ларьках, а на половине, представляющей государственную торговлю, ничего, кроме скучающих продавцов за пустыми прилавками, не было. Выйдя из магазина, Иван побрел по прилегающим улицам, с трудом узнавая преображенные окрестности. Он только теперь обратил внимание на то, что вместо привычных плакатов с призывами преобразовать Москву в образцовый коммунистический город повсюду появились щиты с рекламой каких-то акций, баночного пива, ночных казино и прочей немыслимой дребедени. Особенно его поразили подземные переходы, в которых оказалось невозможным пройти из-за столпившихся торговцев и нищих.

Чем больше бродил Иван по городу, тем острее становилось чувство того, что либо он приземлился не в той стране, из которой улетал, либо Россию за время его полета населили какими-то другими людьми, не только не советскими, но даже в большинстве своем и не русскими. Ну, разве можно назвать русскими это месиво людей в зеленых штанах и джинсовых шортах - гогочущее, не вынимая изо рта сигарет, жующее бананы, кожурой от которых усеяны все улицы, пьющее прямо на улицах баночное пиво, а то и водку... Или же, к примеру, вот эти парни с бритыми головами, завернувшиеся в белые простыни и выкрикивающие бессмысленные фразы "Харе Кришна! Кришна харе!" - разве можно узнать в них потомков Николая Лескова или Георгия Жукова, не говоря уже о Сергие Радонежском или Александре Невском?
Стыдно сказать, но он, летчик-космонавт СССР Иван Полынин, проведший двенадцать нелегких месяцев среди звездного холода и мрака, был совершенно деморализован и выбит из душевного равновесия этими несколькими часами хождения по городу, который ему казался ранее р о д н ы м. Обессиленный и расстроенный, он дотащился до своего дома, поднялся на площадку и полез в карман за ключами. И только тут вспомнил, что так и не купил себе на вечер ни чая, ни тем более чего-нибудь к чаю. "Попросить, что ли, у соседей?" - подумал он, оглядываясь вокруг. "Та-ак, здесь у нас живут эти... как их?" - он повернулся к одной двери, затем к другой, и вдруг понял, что не может вспомнить ни одного из своих соседей. "Вот так номер!" - подумал он, с запоздалым смущением вспоминая, что, пожалуй, ни с кем из них он даже и е знакомился. Выходить покурить на площадку, как это обычно делают мужики, он, ввиду своего некурения, не выходил. На праздничные вечеринки и в гости не ходил, поскольку, во-первых, соблюдал режим и не пил, а во-вторых, когда ему и ходить-то по гостям было, если он практически не вылезал из своих сурдокамер да тренажерных кабинетов!..

Потоптавшись на площадке, Иван уже шагнул было снова к своей двери, как тут сбоку от него с пчелиным гудением разошлись дверки лифта, и на этаж вышла пожилая женщина с внуком.
- Здравствуйте, Иван Алексеевич, - поздоровалась она, - с возвращением вас на землю!
- Спасибо.
- Что это вы здесь стоите? Кого-то ожидаете?
- Да нет, - смутился Иван. - Я... хотел одолжить у кого-нибудь чая. Я ведь не знал, что Ольга уехала и в доме хоть шаром покати, - и он смущенно развел руками.
- Ну, так что же вы там будете сидеть один на пустой кухне? - сказала соседка, открывая дверь в свою квартиру. - Заходите к нам, вместе и почаевничаем.
- Да я...
- Заходите-заходите, - и она повелительного взяла его за локоть и подтолкнула к распахнутой двери.

2.
...Сидели до глубокой ночи. Петьку - так звали непоседливого внука соседей, - хоть он и рвался посмотреть "штатовские мультики" по ночной телепрограмме, отправили спать, Дарья Васильевна - так звали хозяйку дома - заваривала и подогревала чай, подсовывала Ивану бутерброды и варенье, а они с хозяином - тоже Иваном, но только Сергеевичем, доцентом кафедры истории одного из педагогических вузов - пытались разобраться в том, что произошло в России за то время, пока Иван сидел в сурдокамере да находился на орбите.
- ...Это скоро теперь не закончится, - говорил, прихлебывая черный, как деготь, напиток, который он пил без сахара, Иван Сергеевич. - Я историк и смотрю в прошлое России, как астролог смотрит в звездное небо. И столетия открывают мне картины, до удивления напоминающие собой некоторые из сегодняшних событий. Так, например, во время воцарения на российском престоле небезызвестного вам, наверное, Бориса Годунова... - он вынул из шкафа какую-то толстую книгу и зачитал: - "...Возлагая на себя венец Мономахов, новый царь клялся посвятить всю жизнь свою благу России. Как бы забыв устав церковный, среди литургии он воззвал громогласно: "Отче, великий Патриарх Иов! Бог мне свидетель, что в моем царстве не будет ни сирого, ни бедного", - и, тряся ворот своей рубашки, промолвил: "Отдам и сию последнюю народу..."

Закрыв книгу, он поставил ее на прежнее место и повернулся к Ивану.
- Помня этот эпизод, я, едва только услышал, как новый наш Борис клянется лечь на рельсы, если народу не станет житься лучше, сразу же понял, что история вышла на очередной виток повторений и должно опять повториться "смутное время". И оно себя ждать не заставило.
- И что оно несет нам на ближайшую перспективу?
- Да целый букет компонентов: голод, самозванцев, интервентов, народные слезы и кровь, а на этой крови и слезах процветание отдельных личностей...
- А в итоге? Ведь должен же и в наше время наступить всему этому соответствующий историческому аналогу конец. Каков он?
- То "смутное время" закончилось появлением Минина и Пожарского, изгнавших из столицы поляков и положивших конец смуте. Но для того, чтобы на Руси снова появились такие великие мужи, необходимо выполнение одного весьма важного условия, а оно-то как раз сегодня всеми и отброшено.
- Что это за условие?

- Россия должна быть глубоко верующей страной, оплотом Православия. Ведь изгнание поляков из Москвы произошло не столько потому, что русские собрали большое войско, сколько потому, что молитва русского народа были услышана Господом, и Он даровал России Свою милость. Началось-то все не по инициативе Минина, а по велению явившегося к нему в видении преподобного Сергия Радонежского, благословившего его на созыв народного ополчения...
- Ну, что ты человека весь вечер историей травишь! - ставя на стол новый чайник, отчитала хозяина Дарья Васильевна. - Ему бы сначала свою жизнь заново обустроить, с дочкой повидаться, а уже потом и про твою историю слушать. Верно, Ваня?
- Да верно-то верно, я и сам сейчас только о Таське и думаю, да ведь утащила она ее с собой в эту чертову Америку, как я теперь ее увижу?
- Кто утащил? - остановилась Дарья Васильевна.
- Ну, Ольга же... Кто же еще...
- Глупости! - махнула рукой соседка. - Заграницу она уехала одна, я это знаю точно. А девочку перед отъездом сдала в какой-то закрытый то ли колледж, то ли пансион, все бегала до последнего дня ее туда устраивала. Я думала, вы это знаете.
- Первый раз слышу! - заволновался Иван. - Но это хорошо, что вы мне об этом сказали. Раз она здесь, то я ее теперь разыщу. Думаю, это будет не очень трудно, - и он с повеселевшим видом повернулся к Ивану Сергеевичу: - Так ведь?