1. Наш общий папа

На крылечке монастырской трапезной, прямо на согретой солнцем ступеньке сидит мать Антония, моя старинная знакомая. Матушка грызет хвостик воблы и улыбается, глядя, как мы с дочкой Катей приближаемся к ней по дорожке среди цветущих розовых кустов. Рядом с матушкой примостился крупный кот рыжевато-розового оттенка.

— Наконец-то, пожаловали гости дорогие, — певучим голосом восклицает матушка, — Да как хорошо, прямо к обеду!

— Здравствуй, Ксения, — отвечаю я, по привычке называя ее мирское имя, — ой, простите, матушка Антония…

Катя делает попытку поймать розового кота за хвост. Матушка целует меня и дочку. Заметно, как поседели ее черные волосы. Появились тонкие линии морщинок на висках. Но улыбка такая же теплая, как и прежде, даже и еще теплее стала. И пахнет от ее лица и рук то ли воском, то ли цветами.

Заходим на кухню. Выкладываем на большой деревянный стол немудреные наши подношения: гречку, сахарный песок, рыбные консервы.

Моя пятилетняя дочка достает из общей кучи банку селедки и вручает матушке со словами:

— А тебе, матушка, — селедку!

Мать Антония кланяется, благодарит Катерину за подарки.

Между тем сестры потихоньку собираются в трапезной. Катя встала рядом с Ксенией, смотрит по сторонам, уцепившись за черный подол монашеского подрясника.

После общей молитвы игуменья благословила положить два десятка земных поклонов за одну новопреставленную монахиню. Как же бодро монахини и послушницы положили земные поклончики! Я-то с непривычки едва успела пять раз поклониться, а они уже всю норму выполнили.

Все чинно усаживаются за длинный стол. Тарелки со щами передают из рук в руки, начиная с дальнего края стола. Серый хлеб, нарезанный крупными ломтями, выпечен тут же, в монастырской хлебопекарне. Не скажу, что он был сладок, как шоколад. Просто после такого хлеба и шоколада не хочется.

Мать Антония — моя давняя приятельница. Познакомились мы в те далекие времена, когда она не была еще ни матушкой, ни Антонией, а просто Ксенией, журналисткой, служащей в одной из молодежных столичных газет. Помню какие-то квартирные выставки непризнанных художников. Ксения развивала тогда бурную деятельность: предоставляла под выставки свою (кстати, съемную!) квартиру, оповещала широкий круг знакомых и друзей, чтобы собрать небольшие средства. Посреди комнаты лежала чья-то поношенная кроличья ушанка для сбора денег. Такая вот смесь изящества, нищеты и вызова системе.

Меня Ксения приглашала из чисто благотворительных побуждений: я была беременна старшим ребенком, денежные средства тотально отсутствовали. Ксения опекала меня, дарила трогательные подарки: то гольфы в полоску, то стеклянную сахарницу, то керамическую вазочку для цветов. Как же умела она любоваться красотой немудреных вещей! Незамысловатая вазочка из глины под ее восхищенным взглядом превращалась в античную амфору.

И вот мы гуляем вместе среди пышных роз, неспешно беседуем, направляясь к храму. В храме полным ходом идет уборка перед всенощной. Осторожно, вслед за матушкой, мимо ведер с водой и веников, прохожу к иконам, прикладываюсь. Под иконами в трехлитровых банках стоят букеты роз. Для роскошных цветов нужны простые вазы.

Возникает нелепое желание, приложившись к иконе, наклониться пониже и понюхать ароматные лепестки. Катерина тоже прикладывается, сидя на руках у матушки. Ей там удобно и, судя по довольному лицу, слезать она не желает.

Присаживаемся на скамейку рядом с храмом. Рассказываю ей, что моя старшая дочка скоро последний год учится в институте, муж недавно перешел на новую работу в строительную фирму…

Серебристая иномарка с темными стеклами остановилась напротив трапезной. Двое мужчин, водитель и пассажир, вытаскивают из багажника большие пакеты, в одном из них я замечаю фрукты, упаковки с водой и соком. Потом пассажир, высокий полный мужчина в светлом костюме, дает водителю какие-то указания, иномарка уезжает. Издали, заметив нас, полный мужчина кланяется.

— Знаешь, кто приехал? Наш общий папа! — радостно восклицает Ксения.

Я заинтригована:

— Что еще за папа?

— Папа у каждого свой! — со знанием дела замечает Катерина.

— Это президент одного коммерческого банка, Степанян Петр Ревазович. Два года назад его единственная дочь Наталья приехала послушницей в монастырь. Красавица, умница, семнадцать лет, студентка МГУ. Как оказалось, даже не поставила родителей в известность, сбежала из дому тайком. По настоянию матушки игуменьи, Наталья написала отцу, где она и что с ней. Что тут началось! Отец звонил, приезжал, требовал, чтобы дочь вернулась. Были угрозы в адрес игуменьи. Были обещания денег. Ничего не помогало, Наталья плакала, умоляла не препятствовать благословению на монастырскую жизнь. Постепенно Петр Ревазович смирился, стал приезжать с подарками, вскоре начал ходить на службу. Как же балует он нас, грешных! То образочки всем привезет, то тесьму, то бисер и наборы для вышивания. Вот и сегодня с подарками, в честь Натальиных именин. Такой вот у нас замечательный общий папа!

В храме ожидаем начала всенощной. Я стою ближе к паперти, Ксения, то есть матушка Антония, уходит петь на клирос. Неугомонная Катерина то на лавку присядет, то ко мне подойдет, то исчезает в направлении клироса.

Рядом со мной стоят Наталья и ее отец. Петр Ревазович крестится, кланяется, касаясь пальцами пола, не отстает от дочки. Заметно, что кланяется и крестится он тогда, когда это делает она. Из любопытства я искоса бросаю взгляд на Наталью и вижу молодое смуглое лицо, оттененное белоснежным платком, надетым по-послушничьи, с заломами по бокам.

Катерина моя начинает капризничать, ей пора спать. Садимся на лавку, и у меня на руках она быстро засыпает. В таком положении застает нас Ксения после службы. Она осторожно, не слушая протестов, забирает у меня из рук ребенка, относит в комнату для паломников, на кровать.

Спешить мне утром некуда, но просыпаюсь рано, повинуясь многолетней привычке. Вычитываю утреннее правило. Выхожу на крыльцо, дышу прохладным воздухом и замечаю, что давешняя иномарка снова здесь, стоит невдалеке.

«Общий папа» сидит на лавочке рядом с дочкой. Розовый кот трется об его дорогие брюки. Петр Ревазович промокает глаза платком и почему-то кажется, что совсем не хочет он уезжать отсюда, чтобы управлять своим банком, а так бы и сидел всю жизнь на этой лавочке, глядя на золотой купол храма и сияющий в безоблачной вышине крест.

2. Странник

На трапезе, рядом с Петром Ревазовичем, присутствовал еще один своеобразный мужчина. С виду этот человек казался полной противоположностью президента банка. Таких, как он, в старину именовали странниками. Теперь называют бомжами. Бесформенный серый пиджак, длинная борода, загорелое лицо и руки. Возле модных летних туфель Петра Ревазовича разбитая обувка странника выглядела примерно как дорогая яхта рядом с утлым суденышком. Привычка к обстоятельности, аккуратности, свойственная русским мастеровым людям, была заметна даже в том, как он хлебал монастырские щи, крепко держа сильными пальцами черенок ложки.

— Кто это? — спросила я у матушки на другой день, когда странник готовился покинуть монастырь. На крыльцо был вынесен туго набитый брезентовый рюкзак с потрепанными лямками. Странник, развязав горловину рюкзака, доставал и перекладывал обернутые в газетную бумагу свертки.

— Сергий. В миру Сергей Леонидович. С женой беда случилась, вот и пошел он странствовать. Рассказать?