Глава 2.

Намерение Александра о возможном отказе от престола обернулось для него навязчивой идеей. Он практически отошёл от государственных дел, всё своё внимание устремив на императрицу. К лету 1825 года Елизавета Алексеевна почувствовала себя совсем плохо. Она таяла на глазах, и Александр понял, что медлить больше нельзя. Больной нужен был теплый морской воздух. При этом уезжать из России она так и не согласилась. Тогда доктора посоветовали императору вывезти жену в Крым, но к удивлению многих, царствующая чета выбрала местом лечения и отдыха захолустный Таганрог на берегу Азовского моря. Однажды, весной 1818 года, Александр уже останавливался в этом городе, путешествуя по югу России, и остался им весьма доволен. Вот и на этот раз он предложил Таганрог, а Елизавета Алексеевна не раздумывая согласилась, во всём в последнее время полагаясь на доброту и заботу любящего супруга. Александр решил выехать первым, чтобы лично проследить за подготовкой уже знакомого ему дома к встрече императрицы. Елизавета Алексеевна не возражала, хотя оставаться одной в окружении льстивого, втихомолку злорадствующего двора, ей было в тягость.

За несколько дней до отъезда Александра в Таганрог супруги посетили Павловск, где проживала вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Встреча матери с сыном, как всегда, больше напоминала придворный протокол, чем порыв взаимной, родственной любви двух самых близких друг другу людей. Мария Фёдоровна не могла простить Александру причастность к убийству отца. Невестка тем более никогда не чувствовала расположения к себе со стороны императрицы. Добрые воспоминания память Елизаветы Алексеевны хранила лишь о бабушке Александра – Екатерине Второй, которая искренно восхищалась ею, называя не иначе как «наша Психея», и благоволила избраннице своего любимого внука до последнего часа.

Во дворце императрицы гости задержались не долго. Погода стояла чудесная – было тепло и безветренно. Августейшие супруги вышли в парк и до позднего вечера с удовольствием гуляли, восхищаясь изяществом и лёгкостью его планировки, основы которой разработал ещё Чарлз Камерон, предвосхищая капризы великого князя Павла Петровича. Приятной свежестью дышала тройная Липовая аллея, радовали глаз своим великолепием многочисленные узорчатые цветники… Александр с Елизаветой Алексеевной выбрали, было, самый длинный прогулочный маршрут – через Большую звезду. Но больная императрица вскоре почувствовала усталость, и они свернули к «Розовому павильону».

Это замечательное творение великого Воронихина было расположено между Парадным полем и районом Белой берёзы невдалеке от большого пруда, на умиротворённой поверхности которого грациозно плавали многочисленные островки белых кувшинок. Павильон был окружен замечательным розарием, за которым присматривала лично Мария Фёдоровна. Ей хотелось сделать павильон царством цветов, и это ей вполне удалось.
По невысоким ступеням супруги поднялись в главный портик, завершённый фронтоном, где на фоне росписи, имитирующей лепку в стиле гризайль, было написано по-французски "Павильон роз".

-Посмотри, ma chere, как здесь прекрасно! – открыв лёгкие ажурные двери, Александр с поклоном пропустил Елизавету Алексеевну внутрь. - N’est ce pas?* (Не правда ли?)

Цветы и их изображения украшали интерьеры павильона. Стены и центральный купольный зал-ротонда были расписаны гирляндами цветов. Рукодельные вышивки тонкой работы с изображением роз украшали изысканную мебель, которая была специально сделана для «Розового павильона» из карельской березы и ясеня. В свободном пространстве павильона особое место занимали цветники, в которых красовались живые цветы.

«Розовый павильон» всегда восхищал Александра. Не случайно именно он стал центром праздника, состоявшегося 27 июля 1814 года, по случаю торжественной встречи Александра Благословенного – победителя Наполеона и освободителя Европы. В тот памятный день у павильона на фоне декорации с изображением русской деревни исполнялись кантаты и хвалебные гимны в честь императора. С искренним усердием канониры палили из пушек, разноцветная огненная россыпь фейерверков всю ночь радовала восторженные взгляды гуляющих в парке. А каким шумным и весёлым был костюмированный бал, завершивший торжества… Предавшись на мгновение светлым воспоминаниям, Александр едва не пропустил мимо трепетный ответ императрицы:

- Мне c'est gentH de m'inviter (очень приятно, что вы пригласили меня) в этот чудесный уголок. Merci beaucoup! (Большое спасибо). Будем возвращаться?

Александр почувствовал, что Елизавета Алексеевна всё больше и больше переносит свою тяжесть на его полусогнутую руку. Она устала, и ей уже было не до красот. На бледном лице императрицы в порозовевших лучах закатного солнца со всей отчётливостью проступил коварный румянец. Она то и дело промокала покрывающийся испариной лоб белым батистовым платком с искусно вышитой в уголке золотой нитью именной монограммой Е.А. Надо было спешить.

Мария Фёдоровна, несмотря на холодность отношений с детьми, вышла проводить их, расцеловав и благословив на счастливый путь в неведомый ей Таганрог.

-Полагаю, вы не найдёте затруднительным, Александр, от времени до времени извещать меня о благополучном пребывании вас в сем экзотическом Тин… Тано… Танроге?

-Таганроге, maman…

-По мне всё едино, сын, - надменным тоном парировала старая императрица, глядя мимо Александра. - Меня токмо смущает, как могли вы определить для своего проживания сие ужасное захолустье? Ну, да ладно, о чём это я? Ангела хранителя вам в дорогу… - Едва приметным кивком головы ответив на почтительные поклоны детей, Мария Фёдоровна медленно направилась к распахнувшимся перед нею резным створкам высоких дверей парадного входа в Большой дворец. Это была её последняя встреча с сыном, императором Александром Первым.

***
Свой отъезд в Таганрог Александр наметил на 1 сентября. Накануне он зашёл в апартаменты Елизаветы Алексеевна. Они долго разговаривали наедине в её будуаре. На прощание императрица достала из шкатулки небольшой серебряный медальон со своим изображением в молодости и молча протянула его Александру. Тот тоже молча принял изящную вещицу, крепко поцеловал жену и быстро вышел. Глаза его были полны слёз, но на этот раз он не хотел, чтобы кто-то их видел.

Рано утром, едва часы в кабинете не громко и мелодично отсчитали четыре часа по полуночи, Александр покинул свою летнюю резиденцию – Каменноостровский дворец. Город спал в предутренней тиши и мраке, когда императорский экипаж остановился у ворот Александро-Невской лавры. Перекрестившись, Александр с благоговением ступил на территорию святой обители, залитую холодной лунной синевой.

Предупреждённые заранее, императора в полном облачении ожидали митрополит Серафим, архимандриты и братия монастыря. Приняв благословение от митрополита, Александр направился в соборную церковь. Хор пел тропарь: «Спаси, Господи, люди Твоя...». В плавающем на горящих свечах полумраке собора, он долго молился у раки с мощами Благоверного Князя Александра Невского, а когда начался молебен – горько заплакал.

Что творилось тогда в душе этого, казалось, всесильного человека не ведомо никому. Но перелом произошёл, и произошёл он, по всей видимости, ещё в страшные дни прошлогоднего наводнения. А совсем недавно, в конце августа, Александр услышал от своего давнего, самого искреннего критика и почитателя Николая Михайловича Карамзина совершенно неожиданные слова: «Государь! Ваши дни сочтены. Вам нечего более откладывать, а вам остаётся еще столько сделать, чтобы конец вашего царствования был достоин его прекрасного начала». Что это – предсказание? Но Карамзин – историк и литератор, которому Александр без колебания назначил годовой пенсион в две тысячи рублей, лишь бы тот вплотную занялся написанием истории государства Российского. Карамзин не загадочный монах-провидец Авель, так почему же он произнёс так смутившие императора слова? Он знал о заговоре? Возможно, слышал. Об этом многие слышали и с сочувствием относились к Александру. Только он сам не хотел ни слышать, ни тем более, принимать решительных мер к уже выявленным заговорщикам. Почему?.. Кто бы ответил на эти бесчисленные «почему?», как паутиной опутавшие всю жизнь императора Александра Благословенного!

…По окончании молебна, Александр подошёл к митрополиту Серафиму и, отозвав его в строну, шёпотом попросил:

-Владыко, отслужите для меня панихиду, которую желаю отслушать перед отъездом в южные губернии.

-Панихиду? - удивился митрополит.

-Да, - ответил Александр и тяжело вздохнул. - Отправляясь в дорогу, я обыкновенно приношу молитву в Казанском соборе, но предстоящее мне путешествие не похоже на прежние... И к тому же здесь почивают мои малолетние дочери... Да будет мой путь под кровом этих ангелов.

Император спешил, но что-то невнятное, внутреннее томило его, не позволяя тотчас покинуть монастырь. Будто кто звал для последнего напутствия – молчаливо, но властно. Подошедший Серафим тихо встал рядом, чувствуя, но не смея нарушить смутного состояния Александра.

-Молитесь обо мне и жене моей, владыко, - ещё раз обратился к митрополиту Александр.

-Не сомневайтесь, ваше величество. Накажу и схимнику нашему Алексию возносить неустанную молитву по вас. Его Господь Бог слышит вернее, нежели нас грешных. Все будем молиться, все…

-А кто такой этот схимник? – Александр вдруг почувствовал облегчение. – Возможно ли свидеться с ним?

-Конечно, конечно, ваше величество. Следуйте за мной, здесь не далеко.

Император с митрополитом вышли из храма и направились к келье монаха. Тот недавно вернулся к себе от соборной службы и теперь коленопреклонённо отводил своё утреннее правило перед большим Распятием с предстоящими кресту Богородицей и апостолом Иоанном. Тесная, с одной скамейкой вдоль стены, обитая вычерненным холстом келья освещалась только лампадой, теплившейся перед святыней. Маленькое оконце было завешано чёрной тряпицей. Услышав вошедших, схимник поднялся с колен, пристально посмотрел на Александра и всем своим видом пригласил его к молитве, пропев тропарь «Спаси, Господи, люди твоя…»

-Благослови меня, отче, - попросил император монаха, встав перед ним на колени, – на дальнюю дорогу.

-Благословен Господь Бог Израилев, яко посети и сотвори избавление людям Своим и рабу Своему Александру. Буди с тобою, государь, во всех путех твоих Ангел Хранитель.

Приняв благословение, Александр собрался уходить.

-Государь, соблаговоли выслушать меня.

Слабые уши императора едва уловили тихий голос монаха. Он остановился у порога кельи, уже держась рукой за дверную скобу. Обернулся. И в этот момент взгляды их встретились. На высушенном годами, бледном лице монаха живыми были только его удивительно ясные, умные, проницательные глаза. Они смотрели на императора спокойно, с почтением, но без малейших признаков страха или подобострастия. Александр попытался и не смог отвести от них своего взгляда. От напряжения он почувствовал, что его лицо заливается краской, как у провинившегося мальчишки. Митрополит осуждающе взглянул на схимника, но промолчал.

-Я слушаю тебя, отче.

Алексий молча взял императора за руку и повлёк за перегородку, которую в сумраке кельи Александр даже и не приметил. Представившаяся картина заставила бы оцепенеть любого не подготовленного к подобному зрелищу человека. Посередине щели – по-другому никак нельзя было назвать отсечённое от основной кельи десятком плохо выструганных досок помещение – стоял чёрный гроб, покрытый чёрным покрывалом. Рядом, на подставке, лежали свечи, ладан и прочее, что необходимо для погребения. Медная лампада перед образом Спасителя в углу. Император перекрестился и невольно сделал шаг назад, столкнувшись с подхватившим его под руку митрополитом.

-Что это? – только и смог выговорить Александр.

-Это постель моя, и не моя только, а и всех нас! – ответил схимник. – В неё мы все, государь, ляжем и будем спать долго, долго… Вот только примет ли нас Господь в райские кущи свои? Плохи наши дела, государь. Я старый человек и много повидал на своем веку. Помню, до великой чумы в Москве нравы были чище, народ набожней. Потом стало хуже. Перед набегом французишек, в годину испытания, настало, было, время покаяния и исправления, но потом нравы ещё более извратились. Ты – государь наш и должен бдеть над нравами. Ты – сын православной церкви и должен любить и охранять её. Знаю, Фотий не раз уж враумлял тебя. Но и мои слова запомни. Исполнишь – воистину станешь благословенным до скончания дней своих, а они будут у тебя долгими и тяжёлыми. Великие труды ждут тебя во славу Божию, - с этими словами Алексий поклонился императору и осенил его крестным знамением.

Поражённый услышанным, Александр пешком направился к выходу из лавры, позабыв об экипаже и не обращая внимания на неотстающего от него митрополита. Испуганный дерзновением схимника, ввергнувшего императора в столь подавленное состояние, владыка Серафим попытался отвлечь его от удручающих мыслей:

-Не взыщите, ваше величество! Старец по простоте своей…

-Он ни в чём не повинен, владыко, - не дал договорить митрополиту Александр. – Потщитесь и вы с братией продолжением ревностной службы ещё вяще крепить веру православную. Прощайте!

Садясь в подоспевший экипаж, император ещё раз обратился к митрополиту:

-Помолитесь о нас, грешных…

С непокрытой головой, постоянно оборачиваясь и крестясь на собор, Александр приказал править к Пулковским высотам.

-На выезд, что ли, государь? - удивлённо спросил кучер.

-На выезд, Илья. На выезд…

-Одни, что ли? Без свиты?

Александр не ответил. Кучер искоса посмотрел на седока и, лихо щёлкнув в воздухе хитроумно сплетённым на конус сыромятным кнутом, погнал сытых, игривых рысаков к городской заставе. За долгую службу при дворе, Илья хорошо изучил нрав императора и знал – коли молчит, пусть молчит. Пока сам не заговорит, ты тоже – знай своё дело молчком, так-то оно спокойнее.

Поднявшись на холмы, цепью вытянувшиеся к югу от города, остановились. Утро только-только начинало заниматься, и лишь шпиль Петропавловского собора уже явственно проступал на лиловом фоне убегающей ночи. Лёгкий западный ветер приятно освежал всё ещё горящее лицо. Подобрав длинные полы шинели, Александр выпрыгнул из коляски и отошёл на несколько шагов в сторону. Глазами, полными слёз, он долго смотрел на безмятежно раскинувшуюся в предутренней неге громадину такого родного, такого любимого, но так безжалостно пугающего его всю жизнь Петербурга и прощался с ним. Навсегда…

Вдруг на тускнеющем небе показалось расплывчатое овальное пятно с исходящими от него длинными, яркими лучами. «Комета», - сразу догадался Александр, вспомнив давние уроки астрономии. И его не полностью ещё освободившееся от склонности к мистике существо содрогнулось. Спешно вернувшись к экипажу и поудобнее усаживаясь на мягком сиденье, он как мог спокойнее спросил кучера:

-Что бы сие значило, Илья?

-Энто, что ли? – кучер невозмутимо показал кнутовищем на комету. – Явление Божие, государь. Конметой, кажись прозывается.

-И что же сие явление предвещает по твоему разумению?

-Знамо дело, государь! Беду, не иначе…

-Выходит, так Богу угодно… Трогай!

-Куда прикажешь, государь?

-В Таганрог!

Илья слышал, что император, действительно, собирается в какой-то неведомый Таганрог. Но он никак не мог предположить, что это произойдёт так скоропостижно, в одиночку. «И что ему втемяшился этот Таганрог? Гиблое место, в один голос говорят все господа, болота, сырость. Ан нет же вот! Таганрог – и всё тут… Да нам-то что? Наше дело ездовое, куда государь – туда и мы…» Отбросив не нужные и никогда не поощряемые им собственные рассуждения о действиях государя, верный кучер привстал с облучка и тронул вожжи. Умные животные, не знавшие ни грубых ямщицких окриков, ни ожигов кнутом, послушно тронулись размеренной рысью, которую через несколько минут они сами, без понуканий, сменят на галоп и понесут, понесут лёгкую коляску с августейшей особой навстречу его, предначертанной Богом, судьбе.

***
Александру ни о чём не хотелось думать. Он глубже натянул шляпу, прикрыл глаза и, скрестив руки на груди, попытался задремать. Но сон не шёл. Мешала не дорожная тряска, давно ставшая привычной за время долгих и частых путешествий по России, не утренняя прохлада, с трудом, но настойчиво пробирающаяся под плащ и проникающая сквозь плотное сукно мундира… Нет! Император всё ещё находился во власти схимника Алексия, под впечатлением увиденного в его убогой кельи. А тут ещё комета…

«Как может живой человек спать в гробу? И что же получается, ночь он проводит в своём страшном чёрном ложе, а утром, как ни в чём не бывало, выходит к людям? - Александра передёрнуло. – А если… тот гроб приготовлен для меня? Ведь как сказал монах: «Это постель моя, и не моя только, а и всех нас. В неё мы все, государь, ляжем и будем спать долго, долго…»
И одна мысль чернее другой засуетились в сознании императора. Вот к нему из подступившей к дороге чащи направляется улыбающийся полковник Пестель с золотой табакеркой в руках. Рядом с ним чинно вышагивает барон Тизенгаузен. Они уже близко… Они что-то говорят ему, а в это время выводок братьев Бестужевых набрасывается на него с боков и сзади. В руках одного из них удавка из шёлкового платка. Но Александр сильный, он сопротивляется… И тогда Пестель всё с той же улыбкой ударяет его табакеркой в висок. Кончено! Они втискивают его в чёрный узкий и короткий гроб, накрывают чёрной крышкой и куда-то спешно несут. Почти бегут, с опаской оглядываясь по сторонам… Устали. Опустили гроб на траву. Сбились вокруг него кучкой. Разговаривают, спорят…

И не ведомо им, что гроб-то пустой! А он, Александр Благословенный, здесь – живой и невредимый – стоит в тени раскидистого вяза, смотрит на заговорщиков и не может понять, почему, за что хотели его убить. Да и кто! Пестель! Блестящий офицер, участник Бородинской битвы, сполна одаренный за свои заслуги. Боже! И генерал Орлов здесь. Этому-то чего не доставало? Ему, герою Отечественной войны, принимавшему капитуляцию Парижа… Князь Сергей Григорьевич Волконский? Генерал, я предполагал в вас более здравого смысла и ума… Интересно, а что это там говорит князь Оболенский полковнику Трубецкому? Так-так! Вы уже сомневаетесь, господа? Действительно, кто вас уполномочил насильно навязывать народу своё «добро», своё заступничество? Вы спросили народ, нуждается ли он в вашей добродетели? Нет! Да вы его и не знаете, этот своенравный русский народ… Никто из нас его не знает! Вы рвётесь к власти, не более того. Но не мне вас судить. Не мне…

«Ваше величество! Ваше величество! - донеслось откуда-то издалека. Присмотревшись, Александр узнал в бегущих к нему людях генерала Бенкендорфа, агента Шервуда-Верного, начальника Главного штаба Дибича... – Ваше величество, государь…»

Александр осторожно, боясь оказаться среди только что окружавших его мерзких изменников, приподнял отяжелевшие веки. Дремота тут же отступила, напуганная ярким солнцем и красотой сотворённого природой пейзажа. В вальяжно раскинувшейся долине ютилось небольшое сельцо, широкой скобой густого леса придвинутое к самой кромке спокойной, приветливой в свете дня речушки. Трое мальчишек ловили рыбу. Один из них стоял на пологом берегу и, размахивая руками, что-то кричал двум другим, идущим по течению с бреднем. Чуть в стороне от села паслось небольшое стадо разномастных коров. На видном месте возвышалась над низкорослыми избами деревянная церковь. Рядом с ней выделялся небольшой, но красивый, ухоженный дом с обширным двором и краем выступающим из-за него фруктовым садом. Усадьбу обносил добротный, выкрашенный зеленью забор. Во дворе артель мужиков рубила сруб какой-то новой постройки.

Вдруг в нескольких шагах от дороги из леса вышла гурьба баб и молодиц с корзинами полными грибов. Весело переговариваясь, они быстро двигались к селу. Но вот одна из них оглянулась в сторону остановившейся у спуска в долину богатой коляски и громко, испуганно вскрикнула. Как по команде вся распестрённая длиннополыми сарафанами ватага засверкала голыми пятками с такой прытью, что Александр от души захохотал, откинувшись на спинку сиденья. Он давно так хорошо, очищающе не смеялся. «И вот им нужна конституция? Они мечтают о каких-то реформах? Да они по своим меркам счастливы, чёрт бы их побрал! Вся беда только в крепостничестве. По сути, они рабы во-он того хозяина крашеного забора… Рабство! Не избавил я Россию от этого позора. И это мой позор!»
-Ваше величество…

Александр только сейчас заметил своего самого доверенного фельдъегеря капитана Годефроа, с трудом удерживающего на месте разгоряченного каурого скакуна.

-Как вы здесь оказались, капитан? Я вам не приказывал следовать за мной.

-Мне приказали матушка императрица и генерал Дибич, ваше величество, - чётко, по-военному отрапортовал Годефроа, хотя ему дозволялось свободное обращение к императору.

С этими словами капитан спешился и, бросив поводья скакуна кучеру Илье, подошёл к коляске. Александр невольно залюбовался офицером. Благородный лицом, при эполетах и аксельбантах на мундире цвета изумруда, в серых рейтузах с красными лампасами и коротких сапогах с прибивными шпорами, Годефроа производил приятное впечатление. Ещё большую внушительность ему придавала шляпа с султаном из белых перьев.

Быстро приведя в порядок взбудораженные недавно пережитыми впечатлениями мысли, Александр ободрился, настроение его поднялось и он ловко, по-молодому выпрыгнул из коляски навстречу фельдъегерю. Наблюдавший за ним кучер Илья только покачал головой и одобрительно улыбнулся. Не злоупотребляя преференциями императорского порученца по особо важным и сугубо конфиденциальным личным делам, Годефроа остановился в двух шагах от Александра и стал во фрунт.

-Надобно признаться, Карл Карлович, своим утренним предприятием я предполагал токмо убедиться, обеспокоит ли кого мой тайный выезд в Таганрог. Слава Всевышнему, есть ещё люди, коим я остаюсь потребным, - Александр с грустью в глазах посмотрел на верного слугу, потом перевёл взгляд на долину. Задумался.

-Как вы токмо могли измыслить противное, ваше величество? – Годефроа вплотную приблизился к императору. - Все в скорби и волнении. Возможно ли было отпустить вас одного в столь дальнюю дорогу?

-В таком случае, капитан, возвращайтесь в Петербург и ради успешности моего путешествия подберите несколько по крайности надобных человек. Сие дозволение вверяю личной вашей ответственности. Да, графа Аракчеева не забудьте. Ему должно быть непременно.

-Будет исполнено, ваше величество, но одного я вас не оставлю. Сие никак не возможно. Вы что! Один, на лесной дороге, без кареты, без эскорта…

-Однакож, при мне Илья, - попытался возразить император, про себя одобряя решительный тон фельдъегеря. – И ваше возвращение в любом случае неизбежно, Карл Карлович.

- Один момент, ваше величество…

Александр с удивлением посмотрел на Годефроа, отбежавшего от него в сторону леса и дважды пронзительно свистнувшего. Из кустов немедленно показался верховой. Им оказался капитан Белоусов, тоже из числа восьми офицеров фельдъегерской службы, находящихся в личном распоряжении императора. Годефроа знаком остановил сослуживца и бегом вернулся к Александру.

-В Петербург, ваше величество, поскачет Александр Валентинович. Мы с тем расчётом вас и нагоняли. Человек надёжный, вы его знаете. Токмо дозвольте передать ему ваши наставления.

-Весьма похвально, капитан, – Александр отечески потрепал Годефроа по плечу и ласково улыбнулся. – Я против оного ничего не имею. Распоряжайтесь!

Отправив капитана Белоусова в Петербург, Годефроа предложил продолжить путь. Он был уверен, что не позднее завтрашнего вечера царская свита нагонит их экипаж и всё встанет на свои места. Сам он, как всегда, помчится вперёд обустраивать остановки императора, а генерал Дибич обеспечит безопасность продвижения всего кортежа.

-Трогай, Илья! Отдохнули и будет, – согласившись с фельдъегерем, приказал кучеру Александр.

***
На ночлег остановились в поместье отставного майора Брусова, которого Александр знал ещё по Аустерлицкой битве, когда он был молодым, бесстрашным поручиком. Отличался Брусов и в Бородинском сражении, и во время походов по Европе. Да и после войны Александр не раз слышал об этом отважном воине. Теперь он постарел, раздался в формах, но лихо закрученные седые усы на смуглом, мужественном лице, зычный голос выдавали в майоре военного человека. И, тем не менее, неожиданно нагрянувший император, казалось, лишил Брусова рассудка. Не зная, что делать, он бестолково метался по дому, зачем-то постоянно выбегал во двор, при каждом столкновении с Годефроа отдал фельдъегерю честь, сам принялся выпрягать четверню, грубо оттолкнув рассердившегося Илью… В суматохе майор не обращал на Александра ни какого внимания.

Куда большую выдержку в столь пикантной ситуации выказала жена Брусова – моложавая, довольно привлекательная особа. Выйдя на шум, учинённый майором, она побледнела при виде императора, прохаживающегося по гостиной, но быстро совладала с собой и смело подошла к Александру. Умело сделав реверанс, она без жеманства, с достоинством приветствовала августейшего гостя своим певучим бархатистым голосом:

-Добро пожаловать в наш скромный уголок, ваше императорское величество.

-Рад, сударыня, весьма рад и польщён сим превосходным приютом, - Александр нежно пожал руку Брусовой, но прикладываться не стал. – Как прикажете вас величать?

-Софья Андреевна, - несколько смущенно, в лёгком реверансе ответила Брусова. – Моя тётушка, графиня Надымова, проживает в Петербурге. Ах, как давно нам с мужем не доводилось бывать в Петербурге. И живём рядом, а вот… Сейчас он великолепен в осеннем убранстве. Не правда ли?

Манера держаться и разговаривать пришлись по душе щепетильному в отношении представительниц женского пола Александру. Он, легко и с удовольствием поддерживая беседу с Софьей Андреевной, удобно разместился в предложенном ему кресле и не замечал, как в открытую дверь гостиной то и дело просовывали головы никогда не видавшие живого императора дворовые люди Брусовых. Не заметил он и самого Брусова, уже немного успокоившегося и с благодарностью смотревшего на жену, увлекшего нежданного гостя тонкими светскими разговорами. Он стоял за спиной Александра, чуть ли не на вытяжку, не смея выдать своё присутствие. В новой сюртучной паре шоколадного цвета, майор выглядел вполне прилично. Выручила обескураженного присутствием в его доме императора Софья Андреевна:

-Позвольте представить, ваше величество. Мой муж, Семён Порфирьевич, - Брусова вспорхнула с дивана, стоявшего напротив кресла, занятого Александром, и протянула руку в сторону майора, приглашая его подойти на поклон императору.

Сообразив, что от него требуется, взволнованный Брусов вышел из-за кресла с неожиданно вернувшейся к нему обычной уверенностью, расправил плечи и предстал перед Александром. Почтительно склонившись в поясном поклоне, представился:

-Майор от инфантерии в отставке Семён Брусов, ваше императорское величество, - выпрямившись, Семён Порфирьевич светлым, открытым взглядом посмотрел на императора.

Александр приветливо улыбнулся Брусову:

-Немало наслышан о вас, майор. Благодарю за службу. Сожалею, что вы оставили армию в расцвете сил. Отечеству нужны такие герои, как вы, Семён Порфирьевич. Но, судя по состоянию вашего имения, вы оказались неплохим хозяином, что дано не каждому отставному офицеру. Похвально, похвально, майор. Впрочем, при такой божественной супруге, коей является для вас Софья Андреевна, - Александр галантно склонил голову в сторону вновь смутившейся Брусовой, - всякое деяние во благо. Чаю, вы счастливы?

-Так точно, ваше императорское величество! – выпалил, как на плацу, майор. – Безмерно счастлив.

Софья Андреевна на мгновение, но с не скрываемой, искренней любовью, подняла на мужа большие серые глаза и тихо отошла в сторону.

-И что, большое ведёте хозяйство? – Александр встал и, заложив по обыкновению одну руку за пояс, а вторую придерживая на груди, сделал несколько шагов по гостиной. - Сколько душ под вашей милостью?

-Хозяйство неброское, государь. До трёхсот душ общим числом, не более.

-Сие совсем неплохо, майор. Токмо счастливы ли они так же, как вы с Софьей Андреевной? – с прищуром спросил император всё ещё робеющего перед ним майора.

-Так ведь здесь… Оно как судить, ваше величество? Чужое дело – тёмный лес… Вроде, не жалуются. А кому не по нутру при мне – не держу. Вольному – воля!

-Как сие разуметь, Семён Порфирьевич? – в глазах Александра вспыхнули неподдельные интерес и удивлением. - Они что у вас, с вольными грамотами на руках? И не разбежались?
-Так точно, ваше императорское величество! Все, кои желание изъявили к вольности. Однако, не уходят. Нам, говорят, батюшка, при тебе сподручнее. Ты уж нас, говорят, не гони от себя. А мне какой интерес их гнать? Так вот и сожительствуем полюбовно. Поди, уж шесть годков кряду.

«Вот тебе и на! – с каким-то смешанным чувством подумал Александр. – Прав Карамзин, в России – все дело в людях. Встанут при власти люди в духовном отношении на высоте – государство будет процветать, а будут погрязать в пороках – никакая конституция не поможет. Хозяйство майора процветает, потому что управляет он им праведно и сам живёт праведно. Выходит, это возможно и без конституции. Всё дело в людях! Нет, никогда мне не понять этот народ, как ни тщись…»

Пока император во всех подробностях расспрашивал Брусова о его отношениях с бывшими крепостными, кухарка Марфа знаками вызвала из гостиной Софью Андреевну и испуганно затараторила:

-Энто что же деется, матушка Софья Андреевна? Царский-то Карла отлучил нас с Дуняшей от дел, сам принялси обед готовить. Да где ж это видано, чтобы мужик стряпнёй занималси? Мы уж и так вокруг него, и сяк, а он, охальник, только щипнёт за что ни попадя, да ржёт, аки жеребец. Матушка Софья Андреевна, вы уж пособите нам истребить эту Карлу из кухни. Опозоримси перед царём, накормим Бог знат чем. Опосля сраму-то не оберёшьси на всю Расею. Ох, беда-то кака! Ох, беда…

-Погоди, Марфуша, погоди, - Софья Андреевна взяла кухарку за руку. - Никакой беды здесь решительно не предвидится. И не надобно так волноваться. Как, бишь, его зовут?

-Карлой назвалси, матушка Софья Андреевна. И отечество тоже вроде как от Карлы. А уж фамилью свою назвал, так срам один, право слово. Русскому человеку её во век не вымолвить.

Софья Андреевна давно знала, что в богатых домах поварами в последнее время стали всё охотнее нанимать мужчин. В причинах она не разбиралась, но предположила, что на её кухне орудует не иначе, как царский повар. «Это бы и к лучшему. Ну, как не угодят чем Марфа с Дуняшей императору. Вот тогда, действительно, сраму не оберёшься. Да ещё в немилость к царю попадёшь на всю жизнь… Не доведи Господь!» С этими мыслями Брусова открыла дверь чистой, просторной кухни и остановилась на пороге.

-Моё почтение, хозяюшка, - вежливо поздоровался Годефроа, так ловко шинкуя ножом капусту, что Софья Андреевна чисто по-женски залюбовалась его сноровкой. – Извините, что без вашего разрешения вторгся во владения этих расчудесных созданий, - не отрываясь от работы продолжал фельдъегерь, с белоснежной улыбкой показав головой в сторону прижавшихся друг к другу кухарок, - но поверьте, сие мной предпринято токмо из самых добрых побуждений.

-В этом у меня нет никакого сомнения, достопочтенный Карл Карлович, - к великому неудовольствию Марфы и Дуняши мило ответила Годефроа Софья Андреевна и подошла к столу, за которым он работал. – Вы, насколько я понимаю, повар его императорского величества?

-Не совсем так, глубокоуважаемая…

-…Софья Андреевна, - подсказала Брусова замешкавшемуся Годефроа.

-Да-да, Софья Андреевна. Я не повар, я государев фельдъегерь. Но я хорошо знаю вкусы его величества, к тому же мне не раз приходилось исполнять обязанности и повара, и метрдотеля. А в вашем доме мне доставляет безмерное удовольствие готовить обед в обществе очаровательных Марфушки и Дуняшки. Ха-ха-ха! Будьте уверены, всё исполним в лучшем виде. Государь останется доволен, и вы ещё не раз вспомните капитана Годефроа!

Вновь услышав необычную фамилию фельдъегеря, молодые поварихи тихонько прыснули в свои аккуратно сшитые из синего в белый горошек полотна фартуки, а София Андреевна, строго глянув на них, вежливо поинтересовалась у Годефроа предполагаемым меню обеда. Её очень беспокоило, найдутся ли в доме необходимые продукты и не придётся ли в срочном порядке посылать кучеров на их поиски.

-Государь никогда не требует каких-то особых изысков для себя. И долгое застолье не по его характеру. Это у него от батюшки убиенного, Павла Петровича. А посему, Софья Андреевна, я полагаю приготовить похлёбочку на мозговом взваре, разварного судачка, зажарить дюжинку перепелов. И всенепременно должна быть гурьевская кашу. Государь сие блюдо обожает превыше всего. Ну, а на десерт подадим фрукты. Полагаю, их у вас в достатке. Возлияния вовсе не обязательны. Разве что наливочка вишнёвая, если имеется…

Выслушав Годефроа, Брусова с облегчением вздохнула.

-Всё найдётся, Карл Карлович! – радостно воскликнула Софья Андреевна. - Я сей же час сделаю распоряжения. Вот только гурьевскую кашу вы уж соблаговолите возьмите на себя. Слышать я о сим лакомстве слышала, но ни цведать, ни готовить оную не приходилось. А Марфуша с Дуняшей вам во всём помогут, они у меня готовят знатно.

Подобрев от похвалы, поварихи охотно принялись выполнять поручения Годефроа, и Софья Андреевна спокойно вернулась в гостиную, по пути заглянув в людскую, где в компании конюха Прохора, кучера Кузьмы и садовника Луки важно восседал Илья, о чём-то самозабвенно рассказывая новым знакомым. На столе стояла деревянная чаша с липовым мёдом, аппетитно красовались румяные крендельки, степенно попыхивал самовар, всем своим видом выражая почтение к постоянно общающемуся с царём человеку…

***
Благополучно переночевав у простодушных, гостеприимных Брусовых, Александр с первым разливами зари приказал фельдъегерю готовиться к отъезду. Любезно поблагодарив майора и Софью Андреевну за предоставленный приют, он торопливо занял своё место в экипаже, приветливо помахал рукой всем провожающим его и слегка тронул спину кучера Ильи. Капитан Годефроа лихо вскочил в седло своего отдохнувшего, сытого скакуна и с широкой белозубой улыбкой послал воздушный поцелуй в сторону машущих платочками кухарок…

Погода благоволила путешественникам. Император с удовольствием оглядывал трепетные в предрассветной дымке раскинувшиеся вокруг бескрайние просторы, неустанно восхищаясь в душе красотами русской природы. Вспомнились от кого-то услышанные стихи:
…Зарится утро над бескрайней нивой,
Какая свежесть, тишина, приволье!
Лугов цветистых пёстрое раздолье,
И конь на взгорке распускает гриву.

Краса природы русской некриклива,
Она сочит какой-то тихой болью,
Довольствуясь своей блаженной ролью
Всех привечать тепло и молчаливо…

И пылкое воображение Александра сразу же нарисовало знакомую, не раз наблюдаемую им во время разъездов по России картину. Бредут по дорогам его необъятной империи группами и в одиночку с котомками за плечами и посохами в руках запылённые странники-богомольцы. Пробираясь от одного монастыря к другому, оживляя в святых источниках свои пересохшие губы, не зная усталости и разочарований, разносят эти Божьи люди по земле горячую веру во Христа, любовь к ближнему, кроткое терпение нужды и поругания.

Но вот среди этих страстотерпцев император узнал до боли знакомую могучую фигуру в длинном, посеревшем от дорожной пыли долгополом армяке. Те же котомка и посох, только вместо лаптей сапожные опорки на ногах. Густая с проседью борода во власти встречного ветра, на курчавой голове – видавший виды картуз… «Так ведь это же я, - осенило Александра. – Ну, конечно – я! Свободный человек Александр Павлович Романов… Погрязший в грехах, с волосяницей под рубищем, ищущий спасения в вере и страданиях, но свободный человек Александр Павлович романов. Нет, лучше просто человек, не помнящий родства… Конечно, это я!»

-Кто же в сем сомневается, ваше величество? – с опаской посмотрел на громко вскрикнувшего императора скакавший рядом с коляской Годефроа. – Без сомнения, это вы!

Александр виновато улыбнулся фельдъегерю и тут же закрыл глаза, в надежде ещё раз насладиться ощущением свободы простого смертного человека, богомольца-странника, скинувшего с себя все тяготы устроителя государства. Однако, место странника, не помнящего родства, непрошено занял таинственный Авель. Впервые этого монаха-предсказателя Александр увидел в Гатчинских покоях своего отца.

Тогда, после точного совпадения предсказанной Авелем даты скоропостижной кончины Екатерины Великой, принявший от неё Российский престол император Павел распорядился разыскать и доставить к нему этого преследуемого Тайной канцелярией за свои правдивые пророчества монаха. Аудиенция была назначена на вечер. Кроме самого Павла в великолепном зале для приёмов, мягко освещённом лучами заходящего солнца, находились цесаревичи Александр и Константин, императрица Мария Фёдоровна и несколько человек из наиболее приближённых к императору лиц. Необычная тишина создавали атмосферу торжественной загадочности.

Авеля ввёл и представил Павлу его камердинер и фаворит граф Кутайсов. Щуплый, среднего роста монах во всём чёрном низко поклонился императору и поднял на него кроткий, излучающий любовь и блаженство взгляд. Павел долго и молча всматривался в овеянного славой прорицателя инока, потом милостиво произнёс:

-Святой отец, я дарую тебе освобождение. Предсказания твои верны и нет от оных никакого злодейства. Однако, ответствуй как на духу, к чему было мне особое откровение от прадеда моего, Петра Великого, рекшего с сожалением: «Бедный, бедный Павел»?

-Пошто надобно тебе, царь-батюшка, понуждать меня к словам печальным? Зрю я грешный, коротко будет царствие твое. И лютый конец его наступит по весне года грядущего, на Софрония Иерусалимского. В опочивальне своей побит и удушен будешь злодеями, коих греешь ты на царственной груди. Сказано бо в Евангелии: «Враги человеку домашние его», - не поворачивая головы, Авель исподлобья метнул взгляд в сторону цесаревичей. - А преждевременной гробницей твоей, государь, станет воздвигаемый тобою замок на месте тобою же порушенного родового гнезда. Вождю небесных Воинств посвятил ты замок сей, но архангел Михаил не приимет оной жертвы, ибо в душе твоей, аки змий в трухе, гнездится зло к усопшей матушке Екатерине. Никому не жить в доме оном, кровушкой твоею ему окроплённым бысть. О судьбе же державы Российской сказ особняком стоит, коли слышать изволишь…

Сбывались предсказания Авеля с пугающей точностью!

Александр не простил Авелю того мимолётного взгляда, которым он глубоко ранил сердце наследника престола. Год спустя по Петербургу поползли слухи о новых откровениях монаха. Теперь он предсказывал нашествие на Россию в 1812 году французов и сожжение ими Москвы. Молодого императора, узнавшего о пророчествах не полюбившегося ему черноризца, обеспокоил не столько сам факт предсказаний, казавшихся Александру совершенной нелепостью, сколько неизбежность напрасных волнений в народе, искренно верившим молве о видениях Авеля. Более десяти лет по высочайшему указу провёл прозорливец в застенках Соловецкого монастыря. И только когда 14 сентября 1812 года Москва вспыхнула от рук наполеоновских солдат, император вспомнил об Авеле и милостиво распорядился исключить его из числа колодников и доставить в Петербург.

Личная встреча Александра с монахом-предсказателем состоялась в 1813 году. Навсегда запомнил император слова Авеля, сказанные им в конце аудиенции: «Благословенным, государь, наречёшься скоро. Но непосильным покажется тебе венец царский. А посему возрадует тебя подвиг поста и молитвы, и праведным странником предстанешь ты в очах Божиих...»

…Утренняя прохлада уступила место осенней луговой свежести, сквозь которую коляска императора всё дальше и дальше уносилась от города мучительных воспоминаний, от дорогого сердцу, но холодного и надменного в своём величии Петербурга. Ах, как хочется уединения и покоя! Только где же, где можно скрыться от неотступно следовавших по пятам призраков прошлого?

Александр осмотрелся вокруг. Годефроа не было видно, наверное куда-то отлучился в заботах о нём этот неугомонный и верный слуга. Кучер Илья негромко тянул одному ему известную песню… И император снова предался размышлениям и воспоминаниям, которыми он нередко в последнее время доводил себя до исступления. Но что делать? Памяти не прикажешь отступить, скрыться, над ней не властно желание её хранителя. Взять хотя бы случившееся на следующий день после вступления родителя его на престол. Сколько прошло, а не забывается! В Зимнем дворце служили благодарственный молебен. И вдруг к ужасу присутствующих протодьякон провозгласил: «Благочестивейшему самодержавнейшему великому государю нашему императору Александру Павловичу...» Заметив роковую ошибку, протодьякон упал на колени, голос его оборвался. В зловещей тишине Павел стремительно подошел к нему, прокричав своим неприятным срывающимся тенором: «Сомневаюсь, отец Иван, чтобы ты дожил до торжественного поминания императора Александра». В ту же ночь, как доложили потом цесаревичу, протодьякон умер, не приходя в себя от обуявшего его страха.

«Провозгласил на беду! Двадцать пять лет страдаю… Но монахи тоже врать не будут. Что тебе Авель, что Алексий… Да и Саровский пустынник Серафим о том же вещал. Все они в один голос предрекают мне абдикацию. Разве что, каждый на свой лад. Значит, так Богу угодно! – Александр глубоко, всей своей могучей грудью вздохнул и улыбнулся. – Так Богу угодно… Нет, а Карамзин каков, Николай Михайлович. «Государь, ваши дни сочтены…» Тоже мне, провидец! Ведь непременно надо высказать что-то непотребное, больно сделать. Ни от кого нет поддержки, не на кого опереться!..»

Вспомнив Карамзина, Александр невольно разбередил незаживающую рану, нанесённую им самому себе неправедным отношением к Сперанскому. «Зачем надо было поддаваться наущениям шведского перебежчика барона Армфельта да генерала Балашова, ставивших целью оклеветать сего умнейшего мужа, удалить его от дел и двора? Карамзин тоже немало постарался. Проекты Сперанский о государственном устройстве России были костью в его горле. Но как можно было уверится в утверждениях этого человека, что государь не вправе даже ограничить свою власть, потому что испокон веков самодержавие на Руси нераздельное. Как глупо и недальновидно! Только и того, что сломали жизнь Михаилу Михайловичу. Моими руками сломали! Сперанский уже не тот, усталость и безразличие обуяли его. А ведь только он и понимал мои устремления, помочь хотел…»

Александр хорошо помнил, как он плакал на другой день после ареста Сперанского и с горечью говорил князю Голицыну: «Если бы у тебя отсекли руку, ты, наверное, кричал бы и жаловался, что тебе больно. У меня в прошлую ночь отняли Сперанского, а он был моей правой рукой».

От мрачных воспоминаний Александра отвлёк мерный перестук конских копыт.

-Ваше величество, едут! – радостно выкрикнул на ходу поравнявшийся с коляской капитан Годефроа. – Версты две осталось, не боле. Прикажете дождаться?

Илья натянул вожжи, и коляска остановилась. Александр с удовольствием вышел размять затекшие ноги. Он поднял руки, потянулся, несколько раз присел и снова потянулся… Настроение поднялось. Всё-таки, как он ни стремился к покою и одиночеству, многолетняя привычка брала пока верх: ему требовалось общение с придворными. Пусть были среди них люди ненадёжные, коварные, льстивые, но они своей бестолковой угодливой суетливостью отгоняли изнуряющие размышления, вносили какое-то разнообразие в почти остановившееся течение жизни императора.

Вскоре многочисленная свита во главе с начальником Главного штаба генерал-адъютантом бароном Дибичем окружила Александра. Были здесь генерал-адъютант Волконский, директор канцелярии начальника Главного штаба Ваценко, картограф царя полковник Соломка, фельдъегеря, камердинеры, лакеи… И к великому удовольствию Годефроа в свите присутствовал метрдотель, он же повар императора, Миллер.

-Но где же граф Алексей Андреевич, - разочарованно спросил император, не находя среди приехавших своего любимца.

-Генерал Аракчеев, ваше величество, прибудет позже, - неуверенно ответил Дибич, как и многие в Петербурге недолюбливавший императорского фаворита. – У их высокопревосходительства несчастье…

-С графом беда? – насторожился Александр.

-Милостью Божией, граф жив-здоров, ваше величество, а вот…

-Что вот? Отчего вы не докладываете по уставу, генерал? – набросился на Дибича император, не любивший недосказанности и неуверенности во время докладов.

-Дворовые зарезали Анастасию, - на одном дыхании выпалил ставший во фрунт Дибич.

-Настасья убита?

-Так точно, ваше императорское величество.

Александр помрачнел. До него давно доходили слухи о жестокости графа и его любовницы Анастасии Минкиной в обращении с дворней. Но он не придавал этому особого внимания, часто бывая в гостях у Аракчеева в Грузино и не раз сиживая за одним столом с весьма любезной, как ему казалось, Настасьей. А слухи, выходит, были верными. Беспричинно никто не осмелился бы поднять руку на «хозяюшку», пусть она и сама из крепостных.

-Генерал, незамедлительно пошлите курьера к графу с моим глубоким сопереживанием, - обратился к Дибичу император. – И передайте, как только сие преступление раскроется со всей очевидностью, ему должно быть в Таганроге.

-Сей же час будет исполнено, ваше величество!

…Тем временем, доктора Виллие и Тарасов внимательно присматривались к императору, стараясь на глаз определить состояние его самочувствия, поскольку их подопечный сам никогда не жаловался на здоровье.

После недолгой церемонии встречи, несколько омрачённой известием о случившимся в Грузино, кортеж двинулся дальше по маршруту, специально разработанному офицерами Главного штаба. По настоятельному убеждению докторов, Александр пересел в карету, запряжённую шестериком под молодым, недавно принятом на императорскую службу форейтором Тимошкой, а лёгкая коляска была предоставлена в распоряжение Годефроа, который тут же, прихватив себе в помощники капитана Белоусова, помчался вперёд обеспечивать покой и удобство императора по всему маршруту его следования.

Через две недели, намеренно избегая с детства нелюбимых, утомительных церемоний встреч и проводов, Александр прибыл в Таганрог.