Покайтесь и обратитесь,
чтобы загладились грехи ваши…
Деян.3:19

Автор благодарит доктора исторических наук, профессора, главного научного сотрудника Института этнологии и антропологии РАН Марину Михайловну Громыко за любезно предоставленную возможность ознакомиться с результатами её многолетних исследований проблемы сходства Императора Александра I Благословенного и старца Фёдора Кузьмича — ныне святого праведного Феодора Томского. Бесценный труд профессора в значительной степени способствовал наиболее полной и достоверной реконструкции событий давно минувших лет, но поныне не утративших к себе живой интерес людей верующих, мыслящих и любознательных.
При этом следует иметь в виду, что сюжетная линия повествования в отдельных случаях существенно отклоняется от научной концепции М. М. Громыко.

Часть первая. ЦАРЬ

Глава 1.

Непогодь разбушевалась. Второй день холодный косой дождь нещадно хлестал по зеркальным окнам Зимнего дворца. Александр не находил себе места: на башне Адмиралтейства красный флаг заменили белым, предупреждая город об особой опасности. А опасность эта была уже на лицо. Ураганный ледяной ветер, гнавший волны с Финского залива, практически остановил течение Невы. Река вышла из берегов, превратив многочисленные каналы и протоки в единую водную стихию. Под напором ветра рушились стены домов, со страшным скрежетом падали снесённые крыши, с корнем вырванные деревья беспомощно кружились в бурлящих водоворотах, угрожая многочисленным лодкам и баркам, перегруженным спасающимися людьми с их домашним скарбом. Обломки разбитых рассвирепевшими волнами строений, кресты с размытого кладбища, мебель, погибшие и погибающие люди, животные, птицы — всё смешалось в диком неистовстве, какого ещё не видывал Петербург.

— Потоп, натурально — потоп! — в полголоса твердил потрясённый открывающейся из окна картиной Александр, широкими шагами меряя диагональ своего просторного кабинета.

Таким взволнованным император не был давно. Стоявшие навытяжку вызванные им петербургский генерал-губернатор Милорадович и дежуривший в тот день при дворце генерал-адъютант Бенкендорф, не смели шелохнуться. Александр сильно изменился в последнее время. Из красующегося перед зеркалами и дамами модника и ловеласа, толком не знавшего ни Россию, ни её народ; человека далёкого от Бога, а тем более, православной веры; поклонника масонов, моравских братьев, квакеров, мистиков и авантюристов, наподобие госпожи Крюднер, и иже с ними он превратился в глубоко верующего последователя Христа, любящего мужа и страдающего за свою страну правителя. Но правителя глубоко несчастного, замученного совестью, задыхающегося от бесконечных противоречий. При этом Александр оставался величественным и неприступным. Разве что частая раздражительность, которой не замечалось за ним раньше, выдавала душевную растерянность императора.

— Какое ныне число, граф? — Александр резко остановился перед вздрогнувшим от неожиданности Милорадовичем.

— Семой день ноября, ваше величество, одна тысяча восемьсот…

— Чаю, всем ведомо, что двадцать четвёртый, que diable!* (чёрт возьми!) — нервно прервал генерала император. — Но запомните, господа, сей день. День запомните! Вот так карает меня Провидение сообразно несчётным грехам моим, — Александр растеряно повернулся к окну, за которым неистовствовала стихия. — Сердце моё разрывается от вида творящегося. И я ничем, решительно ничем не могу помочь оным несчастным! Я — здесь, они — там… Сколь справедливо сие?

— Ваше величество…

— Не тщитесь, Александр Христофорович. Верно, утешать вознамерились? Токмо нет мне утехи, и нет прощения. А посему прошу вас, господа, принять все должные действия к пособлению утопающим. Надеюсь, вы вникните во всю важность сего предмета сей же час! Вы, граф, оставайтесь на своём месте и распоряжайтесь по ведомствам, а вас назначаю ответствовать за спасение города и людей, — Александр подошёл к Бенкендорфу и положил свои крупные холёные ладони на пышные эполеты обожаемого генерала. — И с тем проницанием, коим вы одарены, незамедлительно примитесь за сию столь важную работу. Однакож, никоем образом опасности себя не подвергать и непременно доносить мне в полной ясности действительность обстоятельств. Ну, всё… Je ne vous retiens plus, general* (Я вас не задерживаю более, генерал). Ступайте с Богом! Оба ступайте.
Проводив генералов, император снова подошёл к окну, привычно заложив левую руку за пояс, а полусогнутую правую удерживая на груди. Всё тот же ужас наводнения, всё то же ощущение беспомощности и вины. Со слов старших он знал, что такая страшная стихия обрушивалась на Петербург в год его рождения, и Александру теперь казалось, что так Провидение очерчивает его жизненный путь. Мрачное настроение, которое с некоторых пор редко покидало его, вызывало всё новые и новые воспоминания, бесцеремонно расшвыривая слежавшуюся память, как курица навоз, выбрасывая на поверхность даже то, что казалось давно ушедшим в небытие.

Вот, уже считай, четверть века потворство убийству отца не давало Александру покоя. Да, Павел был сумасбродом, если не сказать больше. Да, он мог загнать Россию в непроходимые политические и социальные дебри. Да, он мог лишить своих сыновей, в том числе и Александра, возможности претендовать на престолонаследие… Но это вовсе не значит, что его следовало лишать жизни. Уговорить отрешиться от царствования и удовольствоваться почётным покоем — вот на что был согласен цесаревич Александр. Не более! Да и то под сильнейшим давлением графа Палена, братьев Зубовых и Бенингсена — главных заговорщиков, коварных мерзавцев, которых он не сумел распознать в силу своего благородного воспитания, данного ему швейцарцем Лагарпом. Он даже не сумел примерно наказать их за совершённое преступление. Удалил от двора — и всё на этом. Боялся расследования, при котором нити заговора непременно привели бы к нему, наследнику престола? Конечно, боялся! И больше всего боялся молвы, что он, Александр, взошёл на царствование по трупу отца.

«Боялся всех и вся, кроме Бога, о котором толком тогда ничего ещё не знал. Ну, и что в результате? — прикрыв воспалённые глаза, Александр раскинул руки на холодном оконном стекле и прильнул к нему лбом. — Самому-то тебе каково было и есть? Всё царствование прахом: ни себе, ни людям. Жизнь прожита напрасно! Ни власть, ни слава не стоят и ломаного гроша, ели ты не смог сделать главного, ради чего согласился принять окровавленный престол — дать России конституцию и сообразующиеся с ней реформы. Но с этим покончено. Невозможно совместить самодержавие и начала свободы. Как можно было этого не понять? Ты никогда не был способен угадывать последствия своих действий. И Бог карает, всю жизнь карает тебя. Убийца! Убийца отца! Каким бы он ни был, но ведь родитель! Ты мог оградить его от злодеев. Мог и не сделал этого! Как сказано в пятой заповеди Закона Божьего? „Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет и да долголетен будеши на земли“. А ты? Слава Богу, что Он вразумил тебя раскаяться, слить лишнюю скверну с души на исповедях у монаха Фотия. Но поздно, поздно-то как! Сколько лет прошло… И ведь через кого вразумил Господь? Через забытую, больную жену! Ах, милая, добрая, несчастная Елизавет… Только она теперь осталась с тобой верным и надёжным другом. Только к её груди ты можешь спокойно, без опаски преклонить голову в скорбный час… И этой женщине ты постыдно изменял с Машкой Нарышкиной целых четырнадцать лет! Бог наказал тебя, отвратив любовницу и забрав любимую дочь Софьюшку. Какой же ты подлец! Со всех сторон — подлец…»

***

Будто проникнув в мысли своего венценосного супруга, в кабинет робко вошла взволнованная Елизавета Алексеевна. Несколько минут назад мимо неё, едва поклонившись, пробежал запыхавшийся Милорадович, а откуда-то снизу доносился зычный голос генерала Бенкендорфа, отдававшего приказания срочно снаряжать императорский шлюп и выходить на спасение утопающих.

— Ma donne amie* (Милый друг — франц. и далее по тексту), на всё воля Божия, — императрица осторожно взяла Александра за локоть и настойчиво повлекла от окна. — Вам непременно надобно отдохновение. Мне самой буквально сделалось дурно, когда я увидела сие наваждение. Quelle horreur!* (Какой ужас!)

— Vous?* (Ты?) — Александр тупо посмотрел на жену, не понимая как и когда она оказалась подле него. Туговатый на ухо, он расслышал не все слова Елизаветы Алексеевны.

— Кто мог сие предположить? И одному только Провидению известен исход, уготованный оным событием, — сочувственно произнесла императрица, не обращая внимания на обычный, жёсткий тон супруга и зная его физический недостаток. — Remmetons nous en a Dieu: il saura mieux ordonner les choses que autres faibles mortels*. (Положимся в этом на Бога: он устроит все лучше нас, слабых смертных).

— Nous y voila* (так и есть), — тихим, хрипловатым голосом невпопад проговорил Александр, машинально отходя от окна рядом с Елизаветой Алексеевной.

И вдруг, будто вырвавшись из цепких пут воспоминаний, во власти которых он находился всё время после ухода генералов, Александр остановился и удивлённо посмотрел на жену, только теперь в полной мере осознав её присутствие. Из глубины его выразительных голубых глаз заструилось столько нежности и любви, что давно отвыкшая от них императрица невольно смутилась, слегка склонив голову. Щеки её зарделись румянцем. Но это был не тот румянец, который украшал её миловидное лицо в годы далёкой юности при виде статного, но слишком уж робкого цесаревича Александра или при появлении его друга блистательного Адама Чарторижского.

Доктора уже не раз докладывали Александру о серьёзном заболевании императрицы: нервное истощение, сердечная недостаточность, непорядок с лёгкими… А ему всё было недосуг обратить внимание на жену. И вот она перед ним — слабая, беспомощная, с этим зловещим лихорадочным румянцем, но по-прежнему любящая его, заботливая, нежная Елизавет. Была измена? Пустое! Его вина перед ней несоизмерима с тем давним мимолётным увлечением каким-то ротмистром. Нет, вся его семейная жизнь, если можно назвать таковой вот уже три десятка лет, прожитых под одной крышей с очаровательной принцессой Луизой Марией Августой, не просто сгусток вины, а настоящее преступление перед самым близким человеком. Александр почувствовал прилив тёплых, непередаваемых словами чувств к Елизавете Алексеевне.

-Я люблю тебя, Елизавет, — неожиданно сорвалось в его губ, порывисто припавших к изящной руке императрицы. — Ma chere* (Дорогая), я люблю тебя. Прости меня, умоляю тебя — прости. Поверь, je n’ai pas ete Hbertin (я не был развратен). Я просто… Просто болван, столько лет не замечавший такой d’une femme charmante et spirituelle* (женщины прелестной и умной), как ты. При попущении Божием le genie satanique. Voila tout* (в меня вселился сатанинский дух. Вот и всё). Ещё раз je m’excuse* (прошу извинить меня).