Встреча вторая.

В 19-00 у меня в гостях побывала Елена Харитоновна Лата, местная пенсионерка 1924 года рождения. Женщину привели в гостиницу под руку, поскольку она слаба телом, больная и один глаз уже не видит. Днём я побывал у её дома, но хозяйка была занята. Она тоже копалась в огороде, сажала по аккуратно написанному списку семена. Список был длинный. Извинившись, пообещала мне, что вечером сама зайдёт в гостиницу. И вот мы сидим рядом, и я внимательно слушаю свою гостью. С собой она взяла папку и тетрадь. В них её стихи. Эта женщина в чем-то противоположна Александре Максимовне. Вся её жизнь была отдана комсомольско-партийному делу. От природы активная и творчески одарённая, Елена Харитоновна читала мне свои патетические строки. Из безвозвратного прошлого звучали стихи о славном совхозе «Красный Маяк», о селе и его людях, даже о Ленине, всевозможные посвящения к датам и событиям. Это был истинный патриот своего края. Хотя я немного утомился её слушать, но терпение помогло мне глубже понять нечто большее моих категоричных первоначальных заключений об этом человеке.

Женщина искренне верила идеалам социализма и «новой жизни». Была активисткой комсомола и «стреляла пером» в трудные годы войны. А началась она для нее, 17-летней девчонки, в истребительном пулемётном батальоне. Но повоевать не пришлось. Быстро попали в окружение и плен. Потом Австрия. Работа на велосипедном заводе (изготавливала колючую проволоку и еще что-то). Находясь на чужбине, писала проникновенные строки о родной земле, об Украине, о непременной Победе. Умела острым, беспощадным к врагам Родины слогом, поднять настроение и дух окружающих - её товарищей, таких же узников. Сочиняла песни на мотив «Катюши» и др. Она читала мне их на память или из своих тетрадок. Некоторые строки очень удачны и остры. В знак солидарности с советскими военнопленными, работавшими рядом через ограждение и потихоньку игравшими песни о Родине и Победе, Лена Лата (кличка в лагере была – Федя) в «праздничный» день 23 февраля, в ночную смену, не выполнила норму по изготовлению колючей проволоки. А точнее не делала её вообще. За это пленную девушку жестоко избили в гестапо.
Я записал два её стиха на диктофон. После нашей беседы проводил домой. Перед отходом всё же спросил, верит ли она в Бога. Моя гостья сказала, что не только верит, но и обращается к Нему ежедневно.

22 апреля, вторник.

День, начиная с утра, – золотой. Тихо, тепло. Днепр, как зеркало. Его поверхность, переливается цветами - от голубого до темно-синего, местами почти до чёрного. Редкие облака плывут куда-то… Они вверху и внизу. Щебечут птицы, словно стараются добавить радости новому весеннему дню. Даже петух голосит постоянно где-то.
Вышел на берег в одной рубашке. Впервые. Даль, чистота, покой. Не хочется уходить. О жизни думается легко и спокойно. Какое прекрасное место! Когда-то здесь была гармония во всём – в природе, в человеке, в творениях его рук. Потому, что всё было с Богом.
Во дворе братского корпуса (гостиницы) встретился с бывшим директором здешней школы, проработавшим в ней 25 лет. Сейчас пенсионер выпасает на берегу коз. Как пояснил он, - для внуков, которые приедут летом. Разговорились. Касаясь общих проблем и бед страны, беседа зашла и о самих людях. О украинском народе пенсионер-педагог говорил как о исторически рабском (?). Триста лет под игом татар, триста под турками… Это было сказано «в сердцах», с болью…
Мы стояли в стенах разрушенного когда-то монастыря, немого свидетеля многих откровений минувшего века, да и наступившего тоже…

23 апреля, среда.

С утра густой туман, как молоко. Такого не было за все мое здесь пребывание. Может этот туман, как мое неопределённое будущее, и остаётся только одно - ждать света и тепла. Робко поют птицы, они-то знают, что солнышко обязательно появится…
Пришёл о.Феодосий. Я заглянул к нему в канцелярию, где живет Тамара (бухгалтер). Игумен передал мне 100 грн. Слава Богу, доехать и заказать набор текста денег хватит. Что-то и на жизнь на первое время останется, пока не устроюсь на работу. До свидания, монастырь.

Поездка в Красный Маяк.
(шесть месяцев спустя)

Накануне праздника Крестовоздвижения, который особо значится в истории Свято-Григорьевского-Бизюкова мужского монастыря, я вновь посетил знакомую обитель. В этот раз за время не долгого пребывания, мне здесь было дано ещё одно откровение.

Миновав огромную балку, которая в ХVIII веке получила название Пропастной или просто «пропасти», я взобрался на высокий холм правобережных Днепровских просторов. Здесь, у скалистых круч, опоясанное рукотворным многоярусным земляным валом, возвышается особое место. На нём более двадцати с лишним веков назад находилось городище сарматов. Чуть ниже - захоронения тех древнейших времен. На картах археологов это место помечено вопросительным знаком. «Чёрные копатели» и авантюристы всех рангов давно извлекают из здешней почвы бесценные монеты и украшения разных эпох. Земля в округе изрыта огромными ямами и траншеями...
Наверху взору открывается захватывающий дух простор. Где-то внизу над сине-голубой водой, с лентами белоснежной пены, парят чайки. Вперёд, километров на пять, - водные просторы Каховского водохранилища. Слева они сливаются с бескрайним воздушным горизонтом, а справа уходят по дуге вдоль отвесных круч на юго-запад. Внизу, через Пропастную балку расположилось село Красный Маяк. В конце XIX начале ХХ вв. вся нынешняя территория села представляла собой Свято-Григорьевский Бизюков мужской монастырь. Далеко за пределами южного края России известен был он как духовно-просветительский центр Православия.
В 60 - 80-х годах ХХ столетия здесь процветал винсовхоз-миллионер, располагалась известная здравница. Сегодня - запустение и разруха.
С верхнего опустошённого места бывшего городища и «запорожского городка» отправляюсь к цели моего сегодняшнего путешествия. Дорога, извиваясь, как степная гадюка, бежит вниз. К отвесным береговым кручам. Затем она сворачивает и опять взбирается на холм. Где-то здесь укрыто обиталище людей. Заметить его сразу трудно. И вот среди пустынного берега в густой зелени кустарника и старых деревьев можно различить крышу. Продираюсь сквозь сплошь разросшуюся по колено пырей-траву, к изгороди. Она старая, из поржавевшей проволоки. С трудом обнаруживаю проход, напоминающий калитку. Вхожу внутрь территории. Всюду запустение, со следами убогого полуразрушенного частного хозяйства. При всём ощущении заброшенности обиталища, здесь всё же живут люди. На ветхой и покосившейся входной двери в дом, накинута цепь с замком. Хозяин, видимо, ушел в село.
Решаюсь заглянуть внутрь. В слабом свете сквозь пыльные стекла старых окон, удается рассмотреть абсолютную пустоту двух комнат. Единственное, что занимает значительное место в одной из них - лежащий вдоль стены деревянный гроб. Доски, неокрашенные и посеревшие от времени, между ними широкие щели. Видимо, хозяин (хозяйка?) приготовил его для себя давно.
Вокруг жилища жмутся к земле обветшавшие хозяйственные постройки. Но при внимательном рассмотрении всего окружающего, можно убедиться, что когда-то здесь было крепкое и основательное хозяйство. Всё в прошлом. Тишина. Постройки уходят влево, среди них выделяется вросший в землю длинный сарай с земляной насыпной крышей и торчащей трубой. Перед ним хоздвор и выгон для скота. Пусто.
Был я здесь весной и тоже никого не застал. А несколько лет назад жила тут женщина - мать иеромонаха Ираклия, одного из первых настоятелей начавшего возрождаться в начале 90-х годов монастыря. Через какое-то время о.Ираклий по болезни был переведен в один из сельских приходских храмов Херсонской епархии. Тогда забрал с собой и мать.
Разные мнения оставил о себе о.Ираклий. Простой народ его любил и вспоминает по сей день. Не жалел он для каждого, особенно для паломников, ни доброго слова, ни хлеба, ни денег, если они у него были. Священноначалие и братия считали его расточительным и даже в чем-то заблуждающимся. Бог тому судья. Иеромонах Ираклий избрал на земле путь ангельского чина – монашество. После автокатастрофы, в которой чудом уцелел, решил полностью изменить свою жизнь, посвятив её Богу. Милостью Божьей в страшной аварии сохранив жизнь, на всю оставшуюся жизнь стал болеть ногами.
Лет восемь назад, в мой первый приезд в Красный Маяк, батюшка Ираклий отозвал меня в сторону. Что-то хотел сказать, да как бы передумал и просто благословил. А я в тот раз почувствовал в своём сердце немного любви к себе, гордому, своевольному и тщеславному человеку, полному здоровьем спортсмену и сочинителю стихов. Много ещё предстояло мне впереди падений и скорбей. Думал ли я тогда, что Свято-Григорьевский монастырь не раз станет в моей жизни местом покаяния и успокоения души. Вначале – местом большого греха…, а затем его искупления и даже уединённым писательским уголком.
Сегодня, спустя столько лет, я бродил по закоулкам принадлежащего монастырю запустелого подворья и искал сторожа - дядю Мишу. Вдруг невдалеке за оградой я увидел стайку коз и среди них разглядел старуху, одетую в какие-то обноски. Старуха также заметила меня, она внимательно глядела в мою сторону какое-то время. Нас разделяло метров сто. Я подумал, что старуха пришла из отдаленных домов на берег и не имеет отношения к исследуемому мной месту. Однако вскоре я убедился в обратном. А пока нашёл проход в переплетениях изгороди и решил рассмотреть поближе земляной сарай-дом. Он вместе с двором опускался ниже окружающей местности, словно маскируясь от не прошенных гостей. Пройдя вглубь дворика и обнаружив проём - вход в земляной сарай, я вошел. Полутемный коридор-хлев с запахом не то коз, не то овец. Под ногами земля и не видно никакой утвари. Столб подпора потолка отполирован, скорее всего, шерстью трущихся животных. Загон для коз – подумал я и хотел было выйти наружу. Но тут в сумраке справа заметил низкую дверь. Она была из не струганных досок, я решил заглянуть за неё. Нащупал железную ручку, а над ней защёлку. Дверь поддалась, и я очутился в пространстве, которое, скорее всего, можно назвать обиталищем, чем жильем. Не сразу я согласился с мыслью, что это жилище человека. И все-таки это был человеческий приют. Состояние было не из радостных, ощущение скорее гнетущее, нежели праздно-любопытное. Сразу вспомнились рассказы о колдунах и бабе-яге. Того и гляди, заухает над головой какая-нибудь сова, и закружит, хлопая крыльями, летучая мышь.
Низкое мутное окошко, расположенное почти у пола, едва освещало в полдень до десяти метров жилья. Потолок, стены, пол слились в одно серо-черное неопределенное что-то. Пусто и голо. Две напоминающие стол тумбы, в углу у стены железная кровать с кучкой какого-то черного сбившегося тряпья. У окна банка со старым прокисшим козьим молокам, от которого стоял неприятный запах. Какая-то не запомнившаяся убогая утварь и ощущение «предбанника» в преисподнюю. Единственная вещь, возвращающая в реальный мир – не весть откуда взявшийся здесь маленький радиоприемник с вытянутой антенной и разбросанными вокруг негодными батарейками.
И тут я вспомнил про старуху с козами. Еще раз, осмотрев это оставленное Богом место, я поспешил на выход. Снова оказавшись на свободе, с радостью вдыхал свежий днепровский ветер и жмурился от ослепительного солнечного света. Настроения сразу прибавилось.
Теперь я решил подойти к старухе и что-нибудь узнать у нее. Путь мне преградила изгородь из ржавой, но ещё прочной металлической сетки. Старуха, заметив гостя, медленно заковыляла в мою сторону.
Вы кто? – были её первые слова издалека.
Журналист, - ответил я, но видимо, для неё этого было недостаточно.
Я стал расспрашивать старуху, как мне обойти изгородь и долго не мог понять её объяснений. Изгородь тянулась вдаль и терялась в густых зарослях шиповника и боярышника, потом спускалась к оврагу и вновь тянулась в гору, охватывая территорию старого запущенного сада. В нём росло штук пять древних, полузасохших деревьев абрикос. Вокруг уныло бесплодствовала заросшая бурьяном земля. Видно было, что здесь давно не трудились руки человека.
Старуха тем временем подошла к изгороди, и я смог рассмотреть её полностью. На ней был какой-то бесформенный зипун. На голове «гнездилось» подобие шапки, из-под которой выбились серые, свалявшиеся пряди. Ноги были обуты в стеганые самодельные тряпичные сапоги. Лицо у старухи было вытянутое, морщинистое, а на подбородке росло несколько длинных редких волос. Глаза её были полузакрыты.
Сколько Вам лет, бабушка?
А ты сколько думаешь?
Лет восемьдесят, не меньше.
Семьдесят.
Да, - подумал я, - при такой жизни (вспомнив только что покинутое «жильё»), не стоит удивляться. Глаза её были бесцветными, голос низким и утробным, а весь образ неопрятным и серым.
Из-за спины старухи любопытно и с опаской выглядывали козы. Вид у них был какой-то дикий, и они каждую минуту меняли своё расположение. Главным же возмутителем их спокойствия был здоровенный козёл. Видимо он и являлся вожаком рогатой компании. Мне захотелось сфотографировать эту женщину и её окружение. Что и сделал, не имея на то возражений.
- Сейчас дед придет, он за водой поехал. Вот-вот будет, - после затянувшейся паузы вымолвила старуха.
Выяснив, что дядя Миша, сторож, которого хотел еще в прошлый раз увидеть, является мужем моей новой знакомой, я стал расспрашивать её и ней самой и о монастыре. Из очень короткого и часто повторяющегося ответа узнал только, что детей у неё никогда не было, что живут они вдвоем с дедом без воды, света и помощи извне. На повторный вопрос о монастыре, старуха ответила, что дед вчера там был, просил у настоятеля, батюшки Феодосия, свечей. Тут я вспомнил, что у окошка внутри «дома» видел огарок церковной свечи, потом долго искал взглядом иконы, но так и не обнаружил.
А вон и дед идет.