Памяти отца посвящается

«От Господа стопы человеку исправляются,
и пути его восхощет зело.
Егда падет, не разбиется,
яко Господь подкрепляет руку его»
Псалом 36

І

— Лева!!! Ой, спасите! — пронзительный материнский крик, как выстрел вырвался из ее надорванного сердца. Казалось, что крик сей остановил все движения Вселенной, что ось земная замерла, и, даже птицы остановили свой полет.

Грузовик остановился, а за ним весь транспорт, что двигался на запад. Мать соскочила с кузова, всед за ней две девчушки. Они бросились к мальчику, что неподвижно лежал на булыжной мостовой. Машина, поворачивая влетела колесом в яму, и тринадцатилетний хлопец, не удержавшись, выпал из кузова.

Лева лежал на спине с раскинутыми руками и слегка согнутыми в коленях ногами. Он едва дышал, глаза были закрыты, а из уха и правого виска текла кровь.

— Ой, сыночку, аньолыку мой! Как же я не удержала тебя! Люди добрые, помогите! — взывала она к людям, что собрались вокруг.

Вдруг толпа расступилась и появилась фигура в немецкой форме. Увидевши пострадавшего, офицер присел рядом с ним и начал искать пульс. Сначала искал на руке, потом на шее...

— Ганс! Мой чемодан! — адъютант растворился в толпе.

— Успокойтесь, матко. Ми поможем ему. Дайте-ка хустку! — Офицер положил платок на обе ладони и подсунул ее под голову раненого. Потом, придерживая голову, сказал: «Посадите мальчика». Мать с дочками приподняли Леву. Тут и адъютант подоспел.

— Держи голову! — Адъютант, поставивши чемодан, перехватил платок. Офицер, найдя бинт, начал мотать на голове мальчика повязку, похожую на чалму.

— Что случилось? Разойдись! — Люди враз расступились.

В пожеванной шинели к врачу подошел унтер-офицер.

— Старший колонны капрал Шульц! — Отрекомендовался он. — Что с ним, герр капитан?

Завязавши бинт, доктор выдержал паузу и, медленно вставая, ответил:

— Тяжелая травма черепа. Необходима операция...

— У меня приказ! Колонна не может остановиться. Великой Германии нужны рабочие руки.

— Великой Германии нужны здоровые работники, капрал. Я прооперирую этого мальчика и вместе с госпиталем мы выдвинемся на Варшаву.

— Но у меня, же приказ!?

— Вы его не довезете... — покачал головою капитан. — Чтобы не было недоразумений, я дам вам документ о необходимости оперативного вмешательства.

Пока Льва переносили в санитарный автомобиль, что остановился на противоположной стороне Варшавского тракта, офицер что-то писал.

— Мать пусть остается с сыном. Мащук Мария и Лев. Вот я здесь все указал. — он подал бумагу старшему колонны.

— А как же мы? Мама! Мамочка! — заплакали сестры.

Мать, обнявши дочерей, со слезами на глазах упрашивала доктора, чтобы и девочки остались. Капрал начал нервничать, а потом подал рукой знак, чтобы заводили машины. Двигатели загрохотали, люди начали залазить в кузовы. Врач подошел к матери и обратился к ней на ломаном польским языке:

— Матко, я сделал больше чем мог. Девчата пусть едут, потом их разыщите. А теперь не задерживайте колонну. Мы вас ожидаем в машине. — сказал и пошел через дорогу.

Водители начали сигналить.

— Ларочка, Лилечка, мои детки, возмите харчи і еще... — мать быстро сняла сережки и по одной раздала дочерям. — Будут вас обижать, не пожалейте, откупитесь. Где бы вы ни были — ищите храм, даст Бог, встретимся! — Дрожащими губами она коснулась их заплаканных щек.

Мать помогла девушкам взобраться на борт и перекрестила. За колонной, двинувшейся на запад, взметнулось облако пыли.

Шел 1944 год. Немцы отступали, оставляя полесские местечка и села. С собой они увозили женщин и девчат — своих восточных рабынь для спасения пошатнувшегося Третьего рейха.

ІІ

Немецкий госпиталь расположился в бывшем иезуитском коллегиуме, который цитаделью возвышался на берегу реки. В палатах было холодно и влажно. Однако раненные, что бились в горячке, этого, видимо, не ощущали. Повсюду слышны были лишь стон и немецкая ругань.

Мария стояла возле огромного окна и молилась. С этой стороны окна выходили на площадь 3-его мая, где господствовал Богоявленский собор. За ним вдалеке виднелся крест Федоровской церкви на Доминиканской улице, куда каждое воскресенье они ходили к обедне всей семьей.

Тут, в сердце древнего града, прошла ее молодость. Неподалеку от площади был их дом. Хоть и деревянный, зато под бляхой. Супруг при Польше хорошо зарабатывал. Имел Петр масарню, где коптил для панов колбасы, шинки, палендвицы. Потом сдавал Йоське Левину в его склеп на Костюшко. Тот магазин так и назывался «Вендзони» ¹. Бывало Петро и сам по ярмарках торговал — имел от магистрата артикул с надписью «пан кУпец». Добре с батькой своим Федором развернулись — аж девять домов прикупили. Одни еще за царя, а другие уже при Польше. Теперь трусится над своим майном. Только немцы до хаты, а Петро в окно и наутек. Хорошо, что не заметили, пристрелили бы, как пить дать. А Марию с тремя детьми, в чем были, на машин погрузили.

Воспоминания мешали молитвам, прерывали их, но потом снова сменялись молитвословиями, потом снова... «Надо как-то сбегать домой, хотя бы сухарей да одежки взять», — думала Мария. Никак не выходила из головы бунька² с золотом. Когда советы в 39-м пришли, Петр закопал буньку в огороде возле лЕдника. Только восьмилетнего сына с собой взял — ему одному доверял. Надо разыскать скарб. Что будет завтра, куда их забросит доля и как выжить с больным ребенком — на эти вопросы у Марии не было ответа. Надо же и хирурга поблагодарить и кое-какие харчи достать...

Операция прошла нормально. Сын уже лежал в койке. В себя не приходил, но, слава Богу, не температурил.

— Матко, воды..а..а... — кто-то сзади простонал.

Мария кинулась к раненному, что лежал рядом. Наливши из графина воды, она немножко приподняла несчастного и поднесла стакан. Зубы застучали о край, и он закашлялся. Мария быстро перевернула больного набок. С вечера сосед был горячий, как утюг, что-то неразборчиво бормотал. А теперь он покрылся холодным потом и стал белым, как полотно.

Вдруг он открыл глаза и глянул на соседнюю кровать, где сопел Лева. Потом взгляд переместился выше, где соскользнул с куполов за окном, нырнул в небесную голубизну и, вернувшись в палату, остановился на Марии.

— Ты, матко, добрая...Твоя молитва спасет сына...Он еще и сам будет людей лечить. — Мария перекрестилась. — И Вацлав добрый... Немцы жену и сына убили... А он должен теперь служить им...Мы земляки с ним, с одного местечка. Но мне уж больше не видеть дунайские волны... — из ока у чеха покатилась слеза.

Мария хорошо знала польский, и, не смотря на чешское произношение, все, что говорил чех, поняла.

— А Вацлав, это наш лекарь? — спросила она.

— Так. Капитан Рыбка — главный хирург. Он всем помогает...Говорят, когда госпиталь стоял под Смоленском, он русского пса спас. Сложил растрощенную миной лапу и собачка долго еще жила возле него.

— А как ваше имя?

— Мирек...Мирек Негода.

— Помоги вам Бог, Мирек!

Мария еще раз напоила его и положила набок лицом ко крестам, что возвышались за окнами.

После подошла к сыну, и присела на кровать. «Мати Божая, что ж с нами будет?» — думала Мария, смотря на бледного сыночка. Она оставалась наедине со своей бедой, некому и поплакаться. Кругом чужие люди, фашисты, враги. И эти два чеха, что не только понимают ее, а еще и сопереживают, помогают, показались ей роднее родного. Ой, не убивайся в своем горе, Мария! Вацлав спасет, подсобит...Так сердце подсказывает. Своих не спас, так может нам несчастным поможет? А как там мои дочечки-голубушки? Кто им руку подаст? Поехали к врагам в наймы. А мама с папой? Живы ли, здоровы? И недалеко от Лахвы, да разве доберешься теперь. Был бы Лева в силах — убежали в село к родителям... Муж сбежал... А может, и нет. Может, где-то рядом ищет нас? Надо срочно сбегать домой. Так, так! Но сначала к доктору.

Мария быстро поднялась с кровати и вышла из палаты. Кабинет начальника хирургии располагался напротив большого распятия. Она поклонилась кресту и постучалась в двери. Оттуда ни звука. Осторожно приоткрыла тяжелые двери и зашла. Узкая комната с высокими, как и везде у иезуитов, сводами была, можно сказать, пустой. Около дверей был рукомойник и вешалка, на которой висел офицерский мундир со свастикой и фуражка. Вдоль стены — тумбочка и длинный диван, на котором небрежно разбросаны грязные хирургические халаты. Около окна стоял письменный стол, а за ним, склонив голову, сидел мужчина. Волосы его были взъерошены. Повсюду на столе валялись бумаги. Видимо, он что-то писал, но сон внезапно поймал его в свои объятия и уложил на самую мягкую в мире подушку — ладони. На столе возвышался графин, к которому прислонилась виньетка с фотографией. Мария, постояв, повернулась к выходу. Вдруг:

— Цюрюк, фрау! — Мария испугано оглянулась...

— А, это вы, Мария, — уже по-польски промолвил врач, надевая очки.

— Проходите. — он указал ей рукой на стул у окна. — Я уже и сам думал наведаться. Как хлопчик?

— Молчит, как будто спит, пан доктор.

— Так и должно быть... Тяжелая травма, кровопотеря, болевой шок. Ничего, он юн! Неделя-другая и придет в сознание, кушать попросит — усмехнулся хирург.

— Пан доктор, я вам верю, искренне верю, но... Как же я вас отблагодарю? Если бы я знала ваших родителей, в ножки поклонилась бы им за то, что родили такого доброго человека. Кабы могла, собрала все цветы, что цветут весной над Ясельдой. Завернула б их в самый красивый рушник и подарила бы им. — от таких слов они оба расчувствовались.

— Довольно, довольно, Мария — остановил ее офицер, у меня уже никого нет. Война всех забрала. А спасать людей — мой долг. Когда-то я так присягал, получая диплом врача. Да вы просто помолитесь...

— За вас?

— ...Помолитесь, чтобы закончилась война. — после небольшой паузы произнес Вацлав.

Где-то далеко загудели авиационные моторы, из перевязочной донесся стон.

— Добре, пан доктор. А... можно я постираю ваши халаты? — она махнула рукой на диван.

— Где же вы их собираетесь стирать? Побежите на речку? — улыбнулся доктор.

— А вы меня додому отпустите. Тут недалечко, через площадь. Возле каплички Иоанна Богослова наша хата. Мне и вещи кое-какие необходимо взять.

— М-да...Но только до вечера. Русские наступают. Возможно, завтра придется сворачивать госпиталь, — чуть помолчав, он взглянул на лето за окном. — Ну, добре! Я выпишу вам аусвайс о пребывании в госпитале.

Он взял перо и стал быстро писать.

— Держи, Мария. — он подал бумагу ей с немецким орлом. — И чтоб до вечера была в палате. Договорись?

— Так, так, пан доктор. Я буду!

С документом в руках она вышла из госпиталя и побежала к собору.

— Кляштор³ замкнено, — сказал монах, который подметал двор. — Приходите завтра. Бэндзе вечирня о пьонтей.

— Панотче, мне надо до Богородицы! — Взмолилась Мария.

— Приходите завтра. — Помотал головой черноризец. — Такой распорядок.

Мария перекрестилась на иконы над входом и выбегла на площадь. «Без благословения никуда не пойду», — решила она и, перебежавши улицу, поспешила по Костюшки в направлении костела. У францисканцев были открыты и врата и сам храм. В притворе слева находилась большая икона Богородицы Остробрамской. Мария упала на колени у оградки, отделяющей Мадонну от молящихся. Молилась, как сердце подсказывало. По-церковнославянски, потом по-польски... Крестилась по-православному.

«Свента Мария, Матко Божа, модлись за нас гжешных тераз и в годзину смерци нашей. Амэн. Пресвятая Богородице, спаси нас! Боргородице Дево, радуйся, Господь с Тобою... Здровась Мария, ласки пэлна, Пан з Тобой... Мати Божая, спаси моего сыночка, моего Левочку, подними его с одра болезни...Пресвятая Богородице, покрый честным Твоим омофором дочечек моих Ларису и Лилю. Сохрани их от злых людей! Под Твою оброну прытикаем... Услышь меня, Богородице, и моих детей! Да не приблизится зло и смерть к ногам их! Я обещаю Тебе прощу к образу Твоему на Острой Браме в Вильно...»

Выплакавшись, она вышла из костела и направилась домой. На Ясельдовской, уже недалеко от хаты, она встретила Терезу.

— Марыся, добре, что тебя не было! Тут всех позабирали в Германию, — со страхом оглянувшись, проговорила к ней соседка.

— А Петра моего не видала?

— Нет. Но немцы шастали по хатах и к вам ходили, торбы выносили. Это видела!

— Боже, а как же ты уцелела?

— Я, Марыся, с цуркой⁴ в льоднике спрятались, лядой накрылись. Трохи не задубели, добре, что кожухи были. Крыся до сих пор не согрелась. А ведзеш? Ой, ейку, цо то бэндзье, Матко Божа?

— Цо то бэндзье, панье ксьеньзе, кеды нас не бэндзье? — Попробовала пошутить Мария. — Не трещи, Тереза!

Они обнялись и побежали по своим делам.

В дом Мария входила тихо, осторожно: а вдруг там немцы? Навстречу выбежал Пират и давай прыгать, облизывая ее руки и лицо.

— Ша, мой песик, ша! Ходзь до буды, ходзь, хутка!

Все в доме было вверх дном. Часы разбиты, кресло-качалка сломано, стулья валялись по углам, постель перевернута. Ее свадебный куфар⁵ стоял открытый. Все вещи из него валялись на полу. Мария собрала рушники и кофты в одеяло и завязала узлом. Соломенный карабан⁶ лежал под столом без крышки. Еще вчера он был полон лука, сегодня — одна шелуха. Как же она обрадовалась, обнаружив на печи торбочку с сухарями. Побежала в ледник, там — шмат сала. Счастье! Не нашли фрицы.

Потом она наточила воды из бака в ведро, кинулась к корыту — а его и следу нет. Что делать? Вытянула из сарая старое жлукто и замочила в нем халаты и белье. Вспомнила, что где-то на горЕ муж припрятал самогонку и табак. Полезла на чердак. Долго искала по закоулкам пока все же не нашла две бутылки «зеленой». Родители ее из лесу приносили зелье особое, бальзамом называется. А Петро настаивал его недельку на самогонке. Сам владыка Александр приходил на чарочку. Бывало, глотнут с Петром пару келишков, и давай песни петь. Несколько польских пьосэнэчок, «Варяга» непременно, а после штук двадцать украинских, тех, что полещуки по селах поют. Так и сидят, бывало, до утра, пока донышко не замаячит.

Нашла Мария еще табак, семечки подсолнухов и патиссонов. Побросала все добро в корзину, и слезла вниз. Бунька с драгоценностями не давала ей покоя. Именно теперь настал тот черный день, когда это золото могло спасти ее детей. Взявши заступ, она пошла в огород.

А там! Все овощи и зелень были вытоптаны тяжеленными рейхсапогами. Кукурузу выломали, аспиды, до одной! Бурячки, морковь, петрушку, репу, даже самую маленькую, всю повыдергивали. Поплевавши в ладони, Мария начала копать. Она знала, что бунька спрятана где-то между хатой и масарней⁷, между скамейкой и оградой. Да разве так найдешь, вслепую? Был бы Лева в силах, он бы вспомнил. Битый час она долбалась в земле: лопатой, после колола штыком (еще с империалистической дядька принес) — все бестолку.

«Ой, доля моя ты лысая, по золоту хожу, и поднять не выходит!» — возроптала она. Как советы в 39-ом пришли и супруг закопал свой скарб, уж пять лет минуло. Найду ли теперь сама? Стоило ей об этом подумать, как вдруг — шкряб, шкряб... Заступ уперся во что-то твердое. Она попыталась раскопать с обоих боков, а потом, ставши не колени, руками вцепилась в металлический казанок. Еще одно усилие, еще один поклон и из ямы родилась медная бунька. Отчего же не запечатана?.. Пустая!..

Женщина окаменела посреди огорода. Да лучше бы она и не знала про ту буньку! Да чтоб ее шлях трафил! Погребай же теперь, Мария, свои надежды и бросай назад в яму.

Она не спеша подвелась с колен и выпрямилась. Напротив нее, шагах в десяти, стоял ее муж и внимательно следил за ее действиями

— И давно ты там, Маня, колупаешься? — иронично спросил он.

— Отчего не спрашиваешь как дети, как я? — она принялась обтряхивать коленья.

— Я и так вижу, что удрали от немцев. На Брестской до сих пор шмонят, хватают всех подряд. Думала головой, что делаешь?

Мария вышла из-за оградки и подошла поближе.

— Нет. Не бежали мы... Нас самих сняли...

Они сели на колоду и Мария поведала мужу про их горе.

— Вот чего я пришла за твоим золотом. Не мне оно нужно, а детям. Завтра повезут из Пинска — как жить будем? А девчата-голубоньки?... — Она заплакала и опустила голову на плечо супруга.

— Ой, Маня, Маня! Эту буньку тогда же в 39-м Иван с Катериной выкопали, когда в Польшу драпали. Я позволил, ведь хоть и далекий, а родич как-никак. Вам с Левой треба к ним выбираться. За это золото они пекарню открыли. А оно-то мое, то есть наше. Они обязаны вас принять. Иван божился, как обживемся — отдадим с процентами. «Отшимаш одшкодованне!» — говорил.

— Петро, я не верю, что ты ему все отдал. Да и какая сейчас пекарня, разве у них не война?!

— Дочка его хора дуже, ты ж знаешь, Маня. Вот я и пожалел их. А то, что оставил, правду говоришь, все тебе отдам. Слышишь? — он внимательно посмотрел в ее влажные глаза.

— Але с вами не пойду. — продолжил он. — Тут хаты, треба их сберечь от мародеров. Разграбят, уничтожат... А так, после войны шесть домов продадим, а трое детям будет. За вырученные деньки магазин, Маня, откроем.

— Эге ж, сильно ты при советах торговал? Думаешь наладится? Скажут, ходи, Петро, заробляй капитал. Или мечтаешь, что Польша вернется?

— А то еще посмотрим! Хата есть хата. Потом не докажешь, что она твоя, когда других поселят.

— Нема коли говорить, Петре. Давай гроши, бо смеркает!

— Я быстро, Маня! Так, так... — Он бросился в дом: — Ходьж до буды, пся крев! — гаркнул на пса, который крутился возле хозяина.

1 копчености — пол. Авт.
2 бунька — горшок, казанок — местн. Авт.
3 монастырь — пол. Авт.
4 дочка — пол. Авт.
5 сундук, скрыня — пол. Авт.
6 корзина циллиндрической формы — местн. Авт.
7 сарай, где коптилися мясо и рыба — местн. Авт