Третья часть романа «Владимир»

Праздник Преображения был примечателен для нашего прихода тем, что являлся престольным и каждый год приезжал к нам в это время владыка Николай. Встречали его радушно, с хлебом-солью. Со всех сторон стекались богомольные люди. От храма и до самой околицы села выстилали дорожку из ковриков, половиков и полотенец и бросали на нее различные предметы из обиходной утвари: брошки, расчески, носовые платочки, мыло и прочие безделушки; а по краям ее стелили много-много душистых цветов. У людей было поверье, что якобы на все эти вещи от архиерея нисходит благодать Божия; и батюшка Михаил ничего не мог с этим поделать, как ни старался. Была еще одна прихоть у чувашей: на церковную кружевную ограду и деревья, выросшие внутри самой ограды, привязывали поминальные тряпочки, и с этим тоже ничего не могли поделать. Царская власть, а затем и советская запрещали язычникам строить святилища и капища, а лукавый ум не дремлет, и чуваши, поклонявшиеся верховному богу Тура и другим ему подвластным богам, перенесли представления свои в церковную ограду: христианство смешалось с язычеством – чуваши наивно полагали, что их боги живут в христианской церкви. Владыка Николай обычно с радостной улыбкой выходил из своей бежевой «Волги» и, как ясное солнышко, на всех призывал Божие благословение, осеняя богомольцев крестным знамением. Потом он в сопровождении своих иподиаконов, несмотря на свою старческую немощь, с Божией помощью поднимался по ковровой дорожке через все село до самой белокаменной церкви, которая славно возвышалась на самой вершине холма; и богомольцы тянулись вослед ему так, что у самой паперти возникали столпотворение и давка и самому архиерею трудно было пройти в храм; но тут, как по мановению руки, находились бородатые мужики, они-то и раздвигали народ, создавая коридор для прохода.

Родился наш архипастырь, в миру Николай Андреевич Феодосьев, в Донецкой области. Во второй половине XVIII века по указу Екатерины II началось заселение полупустынных южных районов России выходцами из других государств. Тогда же из Греции и прибыла группа переселенцев, а с ними был православный священник, грек по национальности, Иосия Феодосис, от которого в шестом поколении потомственных священников и происходил наш Преосвященный владыка с обрусевшей фамилией Феодосьев. С малых лет владыка старался во всем подражать своим родителям: и в вере Христовой, и в добрых делах… Отец его, прослуживший в священническом сане более пятидесяти лет, всею душой и всем сердцем искренно любил Христа Спасителя, что чувствовалось во всех проявлениях его священнического служения, а мать всем христианским своим сердцем любила помогать обездоленным и несчастным: нищим, сиротам и вдовицам. Жизнь владыки в иерейском служении была не безоблачной – начались гонения на христиан. Вскоре он овдовел: Господь призывает его благоверную супругу в жизнь вечную, а его испытывает многими страданиями: проходит лагеря и тюрьмы и дважды, приговоренный врачами к смерти, болеет неизлечимыми болезнями. Но поистине сказано у псалмопевца Давида: «наказуя, наказа мя Господь, но смерти не предаде мя». Владыка, оставшись в живых, вопрошал Господа: «Для чего Ты меня еще оставил жить, кому я нужен?» Но вскоре он был пострижен в монашество и возведен в сан архимандрита, а 3 апреля 1960 года по указу Святейшего патриарха Алексия и Священного Синода в Сергиевском трапезном храме Троице-Сергиевой Лавры возведен в епископа Чебоксарского и Чувашского. Тогда-то владыку и осенило, почему Господь не предал его смерти… К нему пришло понимание, что Господь возлагает на него крест апостольского служения, чтобы он свидетельствовал о Христе пламенем душевного тепла и Христовой любви; за короткое время общения своей подкупающей простотой он мог Савла преобразовать в Павла, а разбойника сердечным словом привести к исповеди и непрерывному плачу о грехах своих. Полагаю, а при глубоком размышлении все более утверждаюсь в этом, что он существенным образом повлиял и на мировоззрение моего брата Владимира и судьбу его, но об этом все по порядку…

Помню, когда мы вышли из леса по дороге в церковь, радостно голосили колокола и народ, выстроившись в два ряда вдоль ковровой дорожки, встречал архипастыря c цветами и радушными восклицаниями. Мы пристроились в один из рядов и застыли в ожидании чего-то необыкновенного. Владыка в то время приближался к нам. В черном клобуке и черной мантии, с панагией на груди и посохом в руках, чуть наклонившись вперед и опустив глаза долу, он словно плыл по воде как по суху. Маленького роста, белобородый, с глубоко посаженными глазами всем своим видом напоминал доброго дедушку Мазая.

Стоявшая напротив нас круглолицая рябая женщина в белой туникообразной рубахе и зеленом атласном саппуне держала в руках большой кусок хозяйственного мыла и шептала про себя то ли молитвы, то ли заклинания, потом вознесла свои глупенькие глазки в небо и бросила мыло на дорожку, но владыка на это мыло не наступил, а прошел мимо. Женщина подняла кусок мыла, побежала вперед и снова бросила его перед владыкой, а наш архиерей повернулся к своему иподиакону, следующему за ним, и, как озорной мальчишка, улыбчиво спросил его: «А ты почему на это мыло не наступаешь?» Это событие так сильно потрясло верующих, что по рядам пробежали ропот и воздыхания.

Мы пошли за процессией, сопровождающей владыку, и оказалось, что архипастырь передвигался не так медленно, как зрительно представлялось, пришлось идти следом быстро, иногда мы бежали вдогонку. В колонне с нами поравнялся мужчина лет сорока, по-видимому, хорошо знавший бабу Веру, и на ходу поприветствовал ее:

– С праздником, раба Божия Вера!

– С праздником! – ответила ему пожилая женщина и сделала в его сторону поклон.

Мужчина был щупленьким и довольно-таки подвижным, казалось, что энергия выпирала из него. Цепкие живые глаза, остренький нос, жесткие скулы и резкие движения лишь подчеркивали в нем твердость характера и подкупающую мужественность. Позже от бабы Веры мы узнали, что этот человек несколько лет сидел в тюрьме как политзаключенный, организовав нелегальную типографию для издания Библии на русском языке.

– Будь осторожна, сестра! – сходу начал он. – Следом за владыкой на черной «Волге» приехали кэгэбэшники. Шпионят. Владыка сказал: «Не бойтесь их, яко с нами Бог».

Баба Вера кивнула ему головою, а мужчина растворился в колонне шествующих в храм богомольцев.

У паперти церкви образовалась небольшая давка, но потом волнение утихомирилось, и владыка в сопровождении своей свиты прошел в храм. Вокруг собралось много народа, и было понятно, что все в храме не поместятся, но легкую суету у ворот упорядочили бородатые мужики, среди которых увидел я и недавно разговаривающего с бабой Верой мужчину. Ярко светило солнце, играя на потускневших от времени куполах разноцветными лучами. У наплывавших со всех сторон паломников было праздничное настроение. Многие приехали группами и, как старые знакомые, оживленно беседовали друг с другом.

– Наши девки из хлопчато-бумажного комбината часто ходят на прием к владыке, – щебетала красивая молодая женщина в приталенном цветном платье чуть ниже колен. – Владыка всегда их встречает их же словами, которые они говорят по дороге к нему. То, что люди говорят по дороге к нему, он уже знает наперед.

– Ага-ага, – подхватила женщина постарше, одетая в черное монашеское одеяние. – Вот недавно трое иподиаконов решили между собою: «Пойдем, с владыкой поболтаем». Владыка мне говорит: «Трое придут сейчас, поставь чайник». И вот пришли иподиаконы. Отец Захария отвел их в комнату, где стоит у нас телефон. Владыка мне говорит: «Дай им чаю и сахару, пусть поболтают». А им говорит: «Ну что, давайте, болтайте-болтайте. А у меня с вами болтать нет времени».

Стоявшие рядом с нею посмеялись над этим рассказом, а женщина удовлетворенно заключила:

– Посидели они, чаю попили и ушли. Вот и поболтали чаек.

– А я как благодарна ему! – всплеснула руками женщина в выцветшем платье. – Он помог мне своими молитвами получить квартиру. Вот как это было. Когда я спросила его, надо ли мне идти на комиссию, чтобы получить квартиру, он ответил: «Ты иди, смело иди». – «А если не дадут?» – «Дадут тебе квартиру. Я буду усердно молиться, чтобы тебе дали квартиру. Ты сразу получишь ордер и ключ». Так оно и произошло. Когда я пришла на комиссию, меня сразу вызвали, выписали мне ордер и сказали: «Вот тебе ключ от квартиры».

– Владыка Николай мне помогает детей вырастить, – встрял в разговор мужчина маленького роста, пухленький, румяный. – Жена моя отошла ко Господу, а на мне два малыша. Владыка любит бедным помогать. Каждый праздник подзывает меня к себе: «Алеша! Иди-ка сюда!» Деньги дает и говорит: «Поставьте свечки Божией Матери и на праздник». Ой, нищих любит! Вот, Еву знаете? У нее порча была. Падала. Она говорила: «Если владыка мне не поможет, я повешусь». У нее трое детей было. Он каждому из ее деточек по 5 рублей давал потихонечку, чтобы никто не видел.

– Я всегда к нему за помощью обращаюсь, – снова начала женщина в выцветшем платье, – и он мне всегда помогает. У моей девочки был врожденный порок сердца, она страдала головными болями и сердечными приступами. Однажды он приложил свою руку к ее головке, смотрю, девочка моя резво бежит! А вот в июне… да-да, в июне одна молодая женщина вырывала на себе волосы и била себя по голове. Владыка Николай подошел к ней и говорит: «Ну что ты делаешь?» Она отвечает: «Бесы мучают, бесы мучают». – «А ты хочешь, я из тебя этих бесов сейчас выгоню?» – «Хочу, хочу». А бес отвечает: «Не хочу, не хочу, не хочу от нее уходить, я ее хочу помучить до самой смерти, смерти, смерти...» Слово «смерти» бес повторил несколько раз. Владыка же Николай говорит: «Нет, не будешь ты ее мучить, уйдешь сейчас же». – «А куда я пойду? Мне некуда идти». – «В бездну, иди в бездну, там посидишь». Владыка перекрестил молодую женщину и положил руку свою на правое плечо: «Давай, уходи от нее, не мучь ее, не мучь ее». От прикосновения его руки и от слов «не мучь ее» женщина исцелилась. Когда бес вышел из нее, он спрашивает: «Ну, как ты?» А женщина отвечает: «Спаси, Господи, владыко, за то, что ты избавил меня от этого беса».

– А еще у нас есть Ольга-одноногая. Знаете? – маленькая остроносая женщина посмотрела на всех окружающих вопросительно. – Знаете? У нее сын очень сильно пил. И вот, владыка Николай говорит ей: «Должна ты читать сорок дней акафист Пресвятой Богородице «Неупиваемая чаша». Ничего не ешь в эти сорок дней, пей только воду». – «Смогу ли я не есть сорок дней?» – «Ничего, потерпишь». И так она сорок дней молилась. До этого Ольга сама тоже пила денатурат, разведенный лимонадом. А тут она перестала пить, и ее сын перестал пить. И мы стали с нею ходить в церковь. Однажды мы сидим с нею на лавочке и поем песню: «Восстань, восстань...» Владыка остановился, смотрит на нас и говорит: «Вот это да! Так точно! Так и будет!» – «Что так будет?» – «Ты что пела?» – «Песню». – «Песню простую или Божественную?» – «Божественную». – «Ну, что, ты что-нибудь поняла?» – «Нет, ничего не поняла». – «Если ты ничего не понимаешь, тогда почитай молитвослов или Евангелие, тогда поймешь». Когда владыка видит нас, он всегда просит и меня, и Ольгу петь эту песню: «Восстань, восстань...» Он любит эту песню слушать.

Золотистое солнышко продолжало припекать, хотя наступил вечер и в храме полилась всенощная. Мы пробираемся в церковь с бокового входа, открытого настежь. Владыка возвышается на троне; и красивое пение архиерейского хора, и стройные ряды сослуживших ему священников, облаченных в золотистые, как солнышко, ризы, и выходы иподиаконов из алтаря, словно Ангелов, с трикирием и дикирием, со свечами и рипидами поражают наше детское воображение. Алтарник и блаженный Петр также одеты в простенькие желтые ризы, и это маленькое, на первый взгляд, событие несказанно радует местных жителей. Непрерывным потоком искривленной ленточкой взрослые посылают свечи то Спасителю, то Пресвятой Богородице, то Николаю Угоднику, а то и на канун. Иногда мы с Владимиром выходим на свежий воздух, чтобы отдышаться. Но вот выносят Евангелие на чтение, и архипастырь читает проникновенно и певуче:

– Бысть же по словесe-ех си-их яко дний о-осмь, и пое-ем Петра и Иоанна и Иа-акова-а, взыде на гору-у помоли-итися. И бы-ысть егда-а моля-яшеся, видe-ение лица Его-о и-ино, и одeя-ание Его-о бeло-о блиста-аяся-а. И се-е му-ужа два-а с Ним глаго-олюща-а, яже бe-еста Моисей и И-илиа-а, явльшася во сла-авe, глаго-оласта же исхо-од Его-о, Его-оже хотя-аше сконча-ати во Иерусали-имe…

Владимир замирает с полуоткрытым ртом, внимательно вслушиваясь в слова из Святого Евангелия, и с безграничным любопытством разглядывает мальчиков со свечами и рипидами. Вот начинается елеопомазание. Слева от архиерея замирает посошник с жезлом в облачении до пят, росточком с меня и с улыбчивым счастливым лицом, и вызывает во мне грустную неприкаянную зависть.

После прочтения правил ко Святому Причащению, мы исповедуемся у батюшки Михаила, и он приглашает нас отужинать с архиереем в его доме, стоявшем в ограде церкви. Мы смущаемся, робеем, но счастливы приглашением.

Уже смеркалось. В низине у почерневшего леса и там и сям разожгли костры – это паломники, пришедшие с разных сторон Поволжья, разбили свои биваки и готовились к ночлегу. В ограде церкви за длинным столом, выставленном для богомольцев, несколько человек ели пшеничную кашу с картошкой – мы с Владимиром часто выбегали во двор и хорошо знали, что готовят на ужин. В просторной беседке три женщины в кожаных фартуках, засучив рукава, молчаливо мыли посуду в больших медных тазах. Все скамеечки у храма были заняты престарелыми людьми или уставшими убаюканными детишками. Некоторые взрослые садились прямо на свои сумки или разостланные на земле одеяла. Двухэтажный деревянный дом приходского священника, построенный еще в девятнадцатом веке, производил удручающее впечатление. Кирпичная краска на четырехскатной крыше из кровельного железа во многих местах отцвела и покрылась проржавевшими пятнами. На полуовальной фигурной надставке для слухового окна, заколоченного фанерным щитом, одна из досок выпала и образовалась большая зияющая дыра. На цокольной части здания кое-где осыпалась штукатурка и в образовавшихся щелях росла полевая уже пожелтевшая травка, занесенная шаловливым ветром. Несмотря на все эти внешние недостатки, дом выглядел еще добротно, особенно внутри. Пол и лестница, ведущая на второй этаж, были только что покрашены, а внутренние двери, как и рамы окон, были покрыты белой масляной эмалью.

– Деточки, покушайте со мною, – сказал отец Михаил. – А потом я представлю вас владыке. Его Преосвященство почувствовал слабость, никого не принимает, а с вами желает познакомиться. Так и сказал: «Позови мне этих мальчиков».

Добрый епископ Николай напоминает не только дедушку Мазая, спасающего бедных зайчиков в половодье, но и вбирает в себя всех добрых дедушек из народных сказаний. Простенький в общении, всегда радостно улыбающийся, приветливый и ласковый, он легко находит общий язык со всеми людьми, с кем ведет свои задушевные беседы. Я бы сказал, что он и сам был, как ребенок.

– Люди любят владыку, – сказал нам один из иподиаконов, когда мы вышли во двор, ожидая батюшку Михаила после трапезы. – К нему на прием приходит много народа. Обычно к нему приходят со слезами, а уходят радостные, веселые. Он каждого подробно расспрашивает и отвечает не сразу. Обычно глаза опустит вниз: посидит, подумает, а потом только ответит. В приемной у него тихо: муха пролетит и услышишь. Просыпается он в пять часов утра и до семи тридцати молится. До десяти вечера спать не ложится. Монахи очень мало спят. Все молятся и молятся. Владыка часто мне говорит, что здесь мы живем временно, а там будем жить вечно.

– Мне страшно, – сказал Владимир иподиакону. – Зачем он пригласил нас?

– Ты не бойся его. Не укусит, – молодой человек нежно улыбнулся. – Я сам демобилизовался из армии в апреле. Стал ходить на службы в Введенский собор. И вот он подзывает меня: «Ты будешь у меня послушным, будешь приходить сюда в алтарь». Так я у него и остался. Владыка Николай часто приглашает меня к себе чаю пить. Вино никогда не пьет, ест только постную пищу. Чай он готовит сам. Расспрашивает о семье, об армии, о всей моей жизни. Он воспитывает меня духовно, просит ежедневно читать псалтирь и говорит, чтобы я непрестанно молился.

Окна в гостиной комнате, где поместили владыку с келейником Захарием, выходили во двор; и вот я вижу, как открываются створки среднего окна и выглядывает сам владыка. Я дергаю Владимира за рукав и показываю вверх. Иподиакон и Владимир смутились и замолчали, а владыка сверху ласково нам говорит:

– Ай, деточки-деточки, есть у меня конфеточки. Идите-ка сюда.

– Идите, владыка зовет, – говорит нам иподиакон, и мы бежим скорее в дом и сталкиваемся в парадных дверях с отцом Михаилом.

– Вот вы где! – говорит батюшка. – А я вас ищу!

На втором этаже отец Михаил робко стучит в дверь гостиной:

– Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.

– Аминь, – отвечает владыка, и мы дружно входим.

– Ах, вот у нас пришла безгрешная душа! – тут же говорит епископ и ставит нас в недоумение.

– Владыко, простите, – подобострастно кланяется отец Михаил. – Вот мальчики. О них я Вам говорил.

– Да я не Вам, батюшка, а ему, – владыка Николай показывает на меня.

Отец Михаил и вовсе растерялся и не знает, что сказать.

– Камень кинул в женщину? – строго спрашивает владыка меня.

Я киваю головою нерешительно и чувствую, как заливаюсь краской с головы до пят.

– А ну-ка почитай, как написано в Евангелии о женщине, взятую в прелюбодеянии! – теперь уже строго обращается к Владимиру.

– Приведоша же книжницы и фарисее к нему жену в прелюбодeянии яту, – читает на память смущенно Владимир, – и поставивше ю посредe, глаголаша ему: учителю, сия жена ята есть нынe в прелюбодeянии: в законe же нам моисей повелe таковыя камением побивати: ты же что глаголеши? Сие же рeша искушающе его, да быша имeли что глаголати нань. Иисус же долу преклонься, перстом писаше на земли, не слагая им. Якоже прилeжаху вопрошающе его, восклонься рече к ним: иже есть без грeха в вас, прежде (первый) верзи камень на ню. И паки долу преклонься, писаше на земли. Они же слышавше и совeстию обличаеми, исхождаху един по единому, наченше от старец до послeдних: и оста един Иисус, и жена посредe сущи. Восклонься же Иисус, и ни единаго видeв, точию жену, рече ей: жено, гдe суть, иже важдаху на тя? никийже ли тебе осуди? Она же рече: никтоже, Господи. Рече же ей Иисус: ни аз тебе осуждаю: иди, и отселe ктому не согрeшай.

– Вот-вот, – говорит владыка. – Они же, обличаемые совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи. Никто! Ну, как, теперь понятно вам, деточки мои?

Мы с Владимиром оба кивнули головами.

– Что вам понятно?

Я пожимаю плечами – не нахожу слов, что ответить владыке.

– Не судите, да не судимы будете, – отвечает Владимир. – Не нашлось ни одного человека, кто без греха.

– Вот вам, деточки, конфеточки. Вы сегодня потрудились на славу, эти конфеточки вам от Господа Бога.

– Владыко, простите, – отец Михаил снова поклонился подобострастно. – Благословите мне идти на Таинство Исповеди. Много желающих причаститься завтра.

– А тебе отцы помогают?

– Помогают, владыко. Отец Сергий святит, отец Николай Мазуркин и отец Дометиан из Гришино исповедуют.

– Бог благословит, – владыка осенил отца Михаила крестным знамением. – Иди, батюшка, исповедуй.

Как только откланялся священник и закрыл за собою дверь, владыка нас подробно стал расспрашивать о жизни нашей. Мы с Владимиром рассказывали о себе и плакали, а добрый дедушка непрестанно утешал нас и вместе с нами, как дитя, обливался горячими слезами. Долго мы так с ним беседовали за круглым столом. Уже стемнело. У домашнего иконостаса в гостиной тихо горели свечи и лампады. Вот пришел Захария, и владыка попросил его постелить на полу еще два матраса. Молчаливый монах послушно поклонился и спустился вниз к матушке за постельными принадлежностями.

– Что я вам скажу? – продолжал разговор владыка. – Помните слова Христа: «Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе, и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе». Наступит время лукавое. Сейчас товарищи говорят: «Мы атеисты и в Бога не верим», а потом они же будут вам говорить: «Мы верующие атеисты» и гербом России будет двуглавый орел, а на кремлевской башне будет стоять звезда. Пойди и разберись, кто они такие. Будут говорить: «Мировой порядок и процветание». А вокруг будет хаос и нищета.

– А что с нами будет?

– А вы сами сделаете свой выбор. Скажу только вам, что в наше время…

Но тут слова епископа прервали стук в дверь и просительная молитва келейника Захарии.

– Аминь! – сказал владыка.

Монах зашел и молчаливо начал стелить матрасы на полу у самого иконостаса, где было просторнее.

Потом все мы встали на вечернюю молитву. Отец Захария установил раскладной аналой, приготовил книги и начал монотонно читать. Я чувствую огромную усталость в ногах, незаметно для себя засыпаю и падаю на пол, и слышу сквозь сон, как меня жалеют и укладывают в кровать. Сколько я спал, не знаю, но, когда проснулся, владыка Николай, отец Захария и Владимир сидели за столом и беседовали. В комнате все также горели лампады на иконостасе и свечи на подсвечниках, разливая благоухающие ароматы ладана и воска.

«Нас было три брата, – говорил владыка. – Отец и мать желали, чтобы мы стали священниками и поминали бы их в своих молитвах. Но благорассудительный отец, хорошо знавший, что не все сыновья священников становятся священнослужителями, говорит нам однажды:

– Дети мои, я желал бы, чтобы вы были священниками и служили бы Господу Богу. Но тщательно и внимательно проверьте глубину сердец ваших. И если в них найдете источник искренней, глубокой и твердой веры в Господа Христа Спасителя, бескорыстную чистую любовь к Нему, то вот мое родительское благословение на это душеспасительное дело – будьте священниками. Но если в глубинах своего сердца вы, наоборот, увидите холодность к вере, не ощутите любви к Господу Спасителю и души ваши отравлены современным неверием, то тогда идите, куда хотите, во все учебные светские институты и университеты; избирайте, какую угодно вам, светскую профессию, уходите из духовного звания и не вводите в заблуждение верующих своею неискренностью.

Мы, дети, выслушали отца. Сам я учился тогда в Екатеринославской Духовной семинарии, мне было шестнадцать лет, и вот я задумался над словами батюшки. Что делать? Как проверить искренность веры своей? По природе я был жизнерадостным и впечатлительным, пел в церковном хоре, играл на флейте в ученическом духовом оркестре, любил духовные песнопения. Еще любил веселиться... Что же делать? Как быть? Я еще долго размышлял над словами отца, но так и не пришел к определенному решению.

Прошло два года, я учусь уже в выпускном классе, мои друзья избрали себе светские профессии, а я же не могу определиться никак с выбором. И вот, наконец, наступает последняя экзаменационная сессия. Наше духовное начальство разрешает нам устроить в здании семинарии выпускной вечер. В этом все выпускники были сильно заинтересованы. Мы сделали добровольные денежные взносы и собрали приличный денежный фонд. В каждом классе избирались по два распорядителя, в обязанности которых входило организовать вечер по возможности безукоризненно. От нашего класса мои товарищи к моей радости избрали меня. С величайшим воодушевлением бросаюсь исполнить возложенную на меня миссию. Забегаю несколько раз в клуб и нанимаю буфет для вечера, потом бегу в воинскую часть и договариваюсь с военным духовым оркестром для танцев; потом бегу в мебельные магазины и там беру обстановку напрокат для наших «волшебных гостиных», потом – в цветочные магазины… и в кондитерские… и прочие, и прочие. Хлопот было невпроворот, и все делалось это, еще раз повторюсь, с величайшим воодушевлением и восторгом. И вот, наконец, все приготовлено. Пришел и самый вечер. Началось концертное отделение. Прекрасно выступил хор Духовной семинарии, потом состоялись выступления воспитанников: играли на музыкальных инструментах, читали стихи, рассказы. И прошло все это, как мне показалось, мгновенно, молниеносно, в один миг. Начались танцы. Мы пригласили своих знакомых девиц из разных учебных вузов: епархиального училища, женских институтов и гимназий. Устроили солидный буфет для угощений. Со всех классных комнат на время вечера убрали парты и кафедры в подвальные помещения. Освобожденные классные комнаты превратились у нас в «волшебные гостиные», обставленные взятой напрокат красивой мебелью, коврами, цветами…

Я танцую, радуюсь, но и танцы быстро заканчиваются. Прозвучали звуки последнего вальса, а за ним торжественный марш, огласивший конец веселья. На дворе светало, когда мы вышли провожать своих приглашенных барышень. Мы бродили по безлюдным улицам и с глубоким сожалением вздыхали о том, как быстро пролетело время, которое уже никогда-никогда не вернешь. Потом я, опустошенный и обессиленный, с трудом добираюсь до постели семинарского общежития и засыпаю богатырским сном. Великодушное наше начальство не будит нас, как всегда, утренним звонком подъема – нам дают отдых после весело проведенной ночи. Наутро я просыпаюсь около десяти часов и спрашиваю себя: «В чем дело? Что произошло?» И сам же себе отвечаю: «Прошел сказочный вечер? Да, прошел. Прошел мгновенно, быстро и неуловимо, мне показалось, в один миг. Не успел я повеселиться, порадоваться, поразвлечься. И так все быстро, мгновенно, все кануло неуловимо и неповторимо в беспредельную вечность»… На душе было так пусто, что хотелось крикнуть: «О чудное мгновенье! Остановись и еще и еще повторись! Дай досыта насладиться тобой! Остановись же, повторись!» Жадно требовало неудовлетворенное чувство прекрасного. Но в ответ на это холодная и беспредельная горькая действительность решительно мне отвечала: «Нет и нет. Все кончено, больше веселье никогда не повторится».

Мне стало как-то неловко перед собою. Чувствовалась какая-то безграничная пустота. Зачем же, зачем же все эти были приготовления к вечеру? Зачем я так изнурял себя? Зачем бегал по магазинам, бесконечно волнуясь за радостный исход веселья? Зачем, зачем все это?.. Лежа на кровати, все это я мрачно обдумывал. А как, как хотелось веселья!!! И в эту мрачную минуту где-то там, глубоко в мозговых центрах, я слышу окончание слов молитвы: «Ты бо еси, Господи, воистину истинное веселие и радость любящих Тя, Христе Боже наш, и Тебе славу возсылаем, со безначальным Твоим Отцем, и Пресвятым и благим и животворящим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь». Боже мой! Я схватился за эти слова, они бесконечно звучали: «веселие и радость»; «веселие и радость»… Господи, да так ли это? Да есть ли такие слова в молитве? Уж не ошибаюсь ли я? А если есть «истинное веселие и радость», так чего же мне еще нужно? А это прошедшее вчера веселье не истинное, не истинная радость, оно тоска, разочарование, горе и несчастье! Стоило ли так усердно готовиться к нему, и что оно дало?.. И с этого момента я решаю быть священником и только священником. Земной мир для меня стал пустым, ничтожным, жалким и бессмысленным со всеми его призрачными развлечениями и обманчивыми радостями… Христос и только Христос!»

Владыка Николай произнес последние слова с таким благоговением и решительностью, что мне стало сладостно и тихо на сердце; захотелось невольно подняться и сесть рядом за круглый столик, чтобы ловить поблизости сладкие и чудные звуки, вылетающие из уст милого и доброго дедушки, но страх нарушить красивую ночную идиллию, внезапно открывшуюся мне после непродолжительного сна, поборол во мне это желание; затаив дыхание, я продолжаю слушать увлекательный рассказ владыки, уткнувшись носом в одеяло, пахнущее ароматом ладана и хозяйственного мыла.

«Я взял в руки перо и пишу: «Дорогие и милые мои родители, папочка и мамочка! С этого момента я решил твердо и навсегда быть только священником и служить Престолу Божию. Дайте мне на это Божие родительское благословение. Подробности моего твердого и неизменного решения сообщу лично при свидании с Вами. Ваш сын Николай».

И вот с этого момента я себя стал мыслить будущим священником, и никакие увещания и уговоры со стороны моих друзей идти с ними в светские учебные заведения не имели успеха. Все их предложения были мною отвергнуты. Прежде всего, мне было необходимо избрать себе «славную матушку», чтобы она была для верующих именно матушка, а потом уже супругой священника. Чтобы она была истинной христианкой: смиренной, терпеливой, целомудренной, любящей всех и вся. Чтобы она была настоящим другом, разделяющим со своим супругом-священником все требования и обязанности Христовых заповедей и заветов Православной Церкви. Батюшка и матушка на приходе должны быть как одно целое. Успех проповеди пастыря видится не столько в сказанных поучениях его, как наблюдением прихожан за личной жизнью священника и всех его домочадцев. Были случаи, когда моих малых детей, игравших на улице в постные дни, в среду и пятницу и в четыре длительных поста, положенных Святой Церковью, прихожане испытующе спрашивали, кушали ли они сегодня молочко? И, когда им дети отвечали, что папа и мама не позволяют им сегодня кушать молочко, это служило наглядным примером отношения пастыря к своей вере. Поэтому, если пастырь в храме проводит одну линию, а матушка своим поведением делает противное, то успех пастырской деятельности обесценивается. Имея все это в виду, я стал искать себе будущую подругу жизни. И такая девица нашлась. Она работала учительницей в школе. Но зимой она вдруг простуживается, получает воспаление легких и умирает. С тяжелой грустью я узнаю о ее смерти. Но через какое-то время, несколько забывши свое горе, стал я вновь подыскивать себе подругу жизни. В этих исканиях проходит год, потом второй, третий и еще, и еще идут годы, а невесты себе не могу найти. Встречались порядочные, честные девицы, желающие пойти со мною под венец, но, когда узнавали они, что я буду священником, умоляюще меня просили не брать на себя этого тяжелого жизненного креста и, конечно, отказывались.

Однажды, будучи в храме, невольно мне бросается в глаза одна степенная и скромная девица, окончившая курс гимназии, местная учительница. Я с нею познакомился: она меня поразила своей набожностью и серьезным нравственным взглядом на жизнь. В скором времени она расположила меня открыть ей мои внутренние убеждения; она их разделила и одобрила, и на мое предложение быть матушкой изъявила полное свое согласие. Особенно меня удивило в ней то, что, когда я ее спросил, не боится ли она страшного времени, которое обрушивается на головы священников? – она мне ответила: «На все воля Божия, и пусть будет так, как Богу угодно». Из этого я понял, что она посылается мне Высшим Промыслом Божиим. Я делаю ей предложение; она принимает, соглашается и бракосочетание назначается нами на после Пасхи.

Был тогда Великий пост 1920 года. В нашем селе останавливается полк Красной Армии. Свирепствует сыпной тиф. Канцелярские сотрудники хозяйственной части полка все, как один, заболевают тифом. Канцелярия приостанавливает свою работу. Командир полка запрашивает сельский совет – кто у них стоит на учете из образованных людей? Сельсовет указывает на меня. Командир меня вызывает и просит временно поработать в канцелярии, но увидев мою работу, объявляет мне, что я с этого момента мобилизован в полк, как необходимый и нужный сотрудник канцелярии, что это он делает на законном основании и всякие мои попытки уклониться от этого, будут расцениваться, как дезертирство, и строго караться по всем правилам военного времени. Итак, я попадаю в армию. Полк затем уходит в другое место, забирая с собой и меня, а посватанная мною невеста остается одна.

Целый год мне пришлось быть в армии. За это время подвергся многим опасностям, но Господь меня хранит. И вот получаем приказ о демобилизации из армии лиц старшего возраста. Мне в то время было двадцать восемь лет, и я попал под освобождение. Обрадовавшись, иду к своему батальонному командиру; он меня препровождает к командиру полка, у которого я должен был получить полное формальное освобождение. Полковой штаб находился в Таганроге. Я в городе никогда не был и не знаю его. Еду, нахожу наконец-то полковой штаб. Захожу, мне показывают в приемной штаба дверь кабинета командира полка. Осторожно стучу в дверь и слышу хриплый голос:

– Да-а-а!

Вхожу и замираю от страха: вид командира был чудовищен, он грозно и неприветливо смотрит на меня и коротко протягивает:

– Что-о-о?

Я было стал ему излагать, что я освобождаюсь по такому-то приказу, прошу, мол, оформить мое освобождение. Но он сердито взглянул на меня и с иронией произнес:

– Подумаешь – «я освобождаюсь». Так вот! Не освобождаешься ты, канцелярский незаменимый работник! Такие работники приравниваются к командному составу, а на командный состав этот приказ не распространяется. Все, иди и работай, я тебя не отпущу!

Как гром среди ясного неба, сразили меня слова его, а, главное, грубый и дерзкий тон его отказа поверг меня в ужас. Делать было нечего. С грустью и тоской покидаю штаб, думая, какой же я командный состав, когда и винтовки не держал никогда в руках. Являюсь к своему батальонному командиру и рассказываю ему о встрече с командиром полка. Он успокаивает меня:

– Да, наш командир полка – человек тяжелый. Даже мы, его близкие товарищи, и то много неприятных вещей от него терпим. Трудно с ним сговориться.

Итак, стал я вновь работать в канцелярии.

Спустя месяц-полтора, решаю снова побывать у командира полка, попросить его с особой лаской и приветливостью все же отпустить меня и освободить от военной службы. Мой батальонный командир был дружественно расположен ко мне и снова отпустил меня в Таганрог. Прибываю в штаб, вновь стучу в знакомую дверь командира полка и слышу:

– Да-а-а!

Вхожу. Он просверливает меня своими злыми глазами и кричит:

– Что-о-о???

Я тихим голосом проговариваю:

– Пустите домой…

Он же снова как закричит на меня:

– Во-он, во-он!... Смотри, предупреждаю тебя, еще появишься, так я немедленно арестую и предам тебя под суд в ревтрибунал, негодяй такой… Я тебя проучу, ты будешь помнить меня! Во-он!

Как подстреленный, я выскакиваю из кабинета командира. Отчаяние сдавило мое сердце. Что дальше? Что делать? Кто, кто мне может помочь в моем страшном несчастном положении? Люди не помогут. Может помочь мне только Один Господь Бог, у Него и невозможное для человека может быть возможным.

Итак, думаю, надо молиться. Милосердный Господь, помоги мне, несчастному. Но этого мало. Нужно пойти в ближайший храм, отслужить молебен, взывая о помощи Божией. Нужно узнать, есть ли в городе, может быть, какая-либо святыня: мощи угодников Божиих, местных небесных заступников, а, может быть, есть в городе чудотворная икона Божией Матери, Заступницы и Защитницы Небесной, Молитвенницы Усердной за нас пред Богом?

Да, но у кого спросить? Город неизвестный, люди незнакомы. Пойти бы к священникам и спросить их, но мой воинский вид приведет их в смущение, и могут не сказать мне о святынях города. Иду я так по городу и размышляю, и вдруг в голове у меня возникает и рисуется картинка из моего далекого детства. Моя мать любила всех обиженных, гонимых, сирот, вдовиц и убогих и особенно рада была принимать проходимых через село странников, паломников по святым местам. Этих рабов Божиих можно было часто видеть молящимися в притворе нашего храма, где мой отец служил священником. Село было расположено на главном тракте, идущем на Киев, Почаев, Чернигов, святые Горы и другие обители. И вот моя мать почти каждый раз, бывая в храме, вела обратно в дом странника с котомкой на плечах. Начинала его угощать и поить чайком; странник на расспросы матери рассказывал, где он был, в каких монастырях проживал, что слышал... И вот мне припоминается случай. Мне четыре годика. Мать приводит, хорошо помню, странника в дом. Угощает его, а странник рассказывает матери о Таганроге, и что в нем есть какая-то святыня, а какая, не могу вспомнить, но твердо знаю, что есть. Вспом¬нил я это и думаю: «У кого же мне спросить об этой неведомой для меня святыне?» И вот передвигаюсь не спеша по тротуару и замечаю в сторонке сидящую старуху, продающую семечки. Останавливаюсь и думаю: «Вот у кого нужно спросить! Чем я рискую спросить про святыню, и чем она рискует, сказавши мне истинную правду?» Я тогда подхожу к ней и спрашиваю:

– Бабушка, скажите мне, какая у вас здесь, в Таганроге, есть святыня. Мощи, может быть, или иконы?

– А, сыночек? – ласково отвечает она. – Есть, есть, это – могила старца Павла.

– Так он уже умер.

– Да, деточка, умер, но много-много народа ходит на его могилку. Бывают исцеления. Старец Павел помогает несчастным.

– Бабушка, скажите, а где ж его могилка?

– На кладбище.

– А кладбище где?

– А вот иди так, и там будет кладбище, сам увидишь.

– Ну а там, на кладбище, кто же мне укажет могилку старца Павла? – спрашиваю я.

– А там, деточка, тебе и маленький ребенок покажет, – все ее хорошо знают.

Как будто крылышки мне дала бабушка, сейчас же я полетел на кладбище. Вот и кладбище. На главных воротах меня встречает икона Христа Спасителя с надписью на церковнославянском: «Приидите ко мнe вси труждающиися и обремененнии, и аз упокою вы». Я перекрестился и с грустью смотрю на Спасителя. Господь наш Иисус Христос, я в полном отчаянии, тоска и тревога на сердце, я не знаю, что делать, помоги! Осматриваюсь кругом в поисках человека, и первый попавшийся на кладбище указывает мне дорожку к могиле старца Павла. Подхожу и вижу прекрасную часовню. Она показалась мне особенной, Божественной и благодатной... Нет ни одной души на кладбище. Июнь месяц. Полдень. Солнце в зените. Кругом тихо. Нет и колыхания ветерка. Душно. Листья высокой акации, окружающей часовню, словно сварившиеся от жары, слегка свернулись. Кругом безмолвно. Я подхожу к массивной двери – двухстворчатые двери были заперты. Я перекрестился, поклонился до земли и произнес:

– Раб Божий, здесь лежащий, я тебя не знаю, но, чем можешь, помоги мне в моем горе, а я вовек тебя не забуду.

Поднявшись на ноги, я поцеловал дверь так, словно стоял передо мною сам невидимый старец. Вокруг духота раскаленного солнца. Оглядевши местность, я заметил падающую от часовни тень, а в тени самой небольшую скамеечку. Я подхожу к скамеечке, сажусь на нее и расстегиваю ворот, почувствовав блаженство от прохлады. Чуть посидел и успокоился; меня стало клонить ко сну, и я, сидя на скамеечке, незаметно уснул. Долго ли, коротко ли я спал, но, проснувшись, был поражен, что нахожусь на кладбище, а кругом – бесконечные кресты и вижу: приблизительно в ста шагах от меня, подымается, как из могилы, человек старческой наружности: небольшая седая бородка, лысая голова с малым клочком седых волос... Я испугался и думаю: «Что бы это могло значить? Откуда старик? Не галлюцинация ли это?» Пристально всматриваюсь в старика, и, на мое счастье, этот старик вдруг зевает и как-то, как бы после сна, потягивается. Все мои страхи улетучиваются, я убеждаюсь, что этот старик – не галлюцинация, не призрак, а простой реальный человек века сего, умеющий зевать и потягиваться после сна. Успокоившись, я прямо через могилы направляюсь к старику. Он же, увидев на мне солдатскую одежду, смущается и быстро бежит от меня. Я ускоряю шаги и все же догоняю его:

– Дедушка, здравствуйте!

– Здравствуйте, – неохотно отвечает он. – А что вам нужно от меня?

– Дедушка, скажите, это могила старца Павла?

– Да, а зачем она вам нужна?

Я замечаю недобрый тон его и говорю:

– Дедушка, Вы не бойтесь меня. Только, пожалуйста, не думайте, что я могу сделать Вам что-либо нехорошее. Поверьте мне, отец мой – священник, а сам я окончил курс Духовной семинарии, человек я верующий, хочу быть священником. Солдатом я по недоразумению. Попал в тяжелое и страшное положение, от которого меня может избавить только Сам Господь Бог.

Старик смягчается, я чувствую, что у него появляется доверие к моим словам.

– Знаете, пойдемте ко мне в мой свинушник, – вдруг обращается он уже смягченным тоном.

Я смущаюсь от неожиданного предложения. Какой свинушник? И откуда он может быть у старика, и где его свиньи? Но машинально соглашаюсь, и мы идем с ним к часовне старца Павла. Подходим вплотную к месту между могилами, на котором было сделано полуметровое возвышение, покрытое окрашенным в зеленый цвет железом. В углублении спускалась маленькая лесенка вниз к узенькой двери, ведущей в самую комнатку высотою около двух аршин. Старик говорит мне:

– Это мой свинушник.

В комнатке я увидел узенькую скамейку, служащую для старика кроватью и рядом столик размером с шахматную доску и больше ничего. Старик-армянин был родом из города Ростова. Имел он свой хороший магазинчик, но заболел неизлечимою болезнью: врачи отказались от него и он ожидал смертного исхода. Потеряв надежду на выздоровление, он слышит про старца Павла и чудеса на его могиле. Быстро собирается и немедленно отправляется в Таганрог на могилку старца. С верой и горячими слезами он обращается к старцу, прося у него исцеления от неизлечимой болезни, и... о, диво! получает исцеление. Это событие так подействовало на старика-армянина, что он решает не ехать обратно в Ростов, а здесь остаться неотлучно при могиле старца Павла. И вот он стал денно и нощно пребывать при ней. Народ, посещающий могилу старца, обратил внимание на старика из Ростова и, сочувствуя ему, устроил помещение, которое назвал он «свинушником». Когда я появился тут, это был уже восьмой год его пребывания при старце. Неверующие люди, пораженные его странным подвигом, спрашивали его:

– Старик, что здесь ты бережешь?

А он им отвечал:

– Мне тут нечего беречь, а меня тут бережет могилка старца Павла.

И вот в этом «свинушни¬ке» завязывается у меня со стариком пространная беседа о блаженном старце Павле. Старик замечает, что я с глубоким вниманием и большим умилением вникаю в каждое слово о старце Павле, и предлагает мне ознакомиться с книгой, написанной священником из Ростова отцом Иоанном Алексеевым. Я с радостью беру книгу и с жаждою просматриваю ее.

Перед моими глазами открывается великий Таганрогский старец во всем своем боголепном величии и во всей своей блаженной святости. Старец Павел, как открыла мне книга, был сыном Черниговского помещика Стожкова. У этого помещика было два сына, старший Иван Павлович и меньший Павел Павлович, будущий старец Павел. По обстоятельствам того времени, родился он вначале девятнадцатого века и по своему знатному происхождению окончил, как и его брат, Петербургскую академию Генерального штаба. Видный, красивый, статный, с военной выправкой, знатного происхождения, богатый и одаренный умственно и физически, Павел Павлович мог сказать, как и Евангельский богач: «Душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись». Его старший брат Иван Павлович так и сделал. После окончания академии он остался в шумном Петербурге, закружился в веселом обществе аристократов и проводил по-светски свою жизнь, а Павел Павлович после окончания академии читает Евангелие и поражается тремя фразами из него. Первая: «Тогда Иисус сказал ученикам Своим: если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною». Вторая: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня». И третья: «если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах». Эти слова проникают в глубину сердца Павла Павловича и пленяют его волю в Христово послушание».

– Владимир, как эти фразы будут звучать на церковнославянском? – внезапно прерывает свой рассказ владыка, обращаясь к моему брату.

Владимир тут же вспоминает эти Евангельские фразы на церковнославянском языке, а владыка и монах Захария умиленно слушают его.

– Тебя, Владимир, будут уговаривать учиться на священника в Духовной семинарии, – говорит владыка, – но ты сделаешь свой выбор сам, поэтому я тебе и рассказываю эту историю, она полезна и поучительна для тебя.

«И вот Павел Павлович, – продолжил владыка свой прерванный рассказ, – приезжает в свое имение и, получивши по разделу от отца своего часть имения, по которому причиталось ему 300 дворовых крепостных крестьян, всех отпускает на свободу и распродает свою часть имения. Деньги, вырученные с продажи, посылает на строения церквей, монастырей, на широкую помощь бедным, сиротам, вдовам и несчастным и, совершенно оставшись неимущим, с котомкой на плечах и с палкой в руках идет, как простолюдин, пешком по святым местам: сначала в Соловецкий монастырь к преподобным Зосиме и Савватию, затем на Валаам и другие северные монастыри и святыни. Затем приходит в Почаевскую лавру и, наконец, в Киево-Печерскую лавру, в которой и решает свою дальнейшую судьбу, подобно святому Серафиму, Саровскому чудотворцу. Из уст преподобного Досифея преподобный Серафим Саровский, как волю Божию, услышал: «Иди в Саровскую пустынь, там Господь приимет от тебя плоды». Хотя в книжечке о Павле Павловиче об этом и не сказано, но можно предположить, что нечто в этом роде произошло и с ним, так как он из Киева прямо направляется в город Таганрог и там нанимается на самую трудную и тяжелую работу: грузчиком на морской пристани. День и ночь изнуряет себя непосильными грузами, угнетает свое здоровье и силы, и так же, как и преподобный Серафим, носивший в пустыньке своей тяжелые камни, мог бы сказать о себе: «Томлю томящего меня». Во все дни своего пребывания на пристани Павел Павлович аккуратно посещает все богослужения при Успенском Таганрогском соборе. Он внимательно вслушивается в каждое слово при богослужении, с усердием молится, иногда подходит к угасающим лампадкам и вытирает их, оправляя огонек; и заметно для окружающих, что оправленные и зажженные руками Павла Павловича лампадки мерцают каким-то особенным сиянием огня. Достаточно изнуривши свое тело, Павел Павлович закрывается в своей комнате, долгое время не показывается людям, предаваясь усердной молитве и посту. После же, открывая себя миру, он представляется в таком виде: свой литературный язык изменяет на просторечный украинский.

– Лыхо твоему батькови, – повторяет он людям.

В своем исключительном наряде: в самодельной крестьянской свытке, мужицкой шапке, в простых штанах и грубых чоботах, в руках две палки, «герлыки», Павел Павлович направляется в собор, внимательно слушает Божественную литургию и усердно молится. После окончания литургии выходит из собора и направляется на базар, расположенный возле, и в торговых рядах вдруг со всего размаха бьет одну из торговок своею «герлыкой». Женщина вскакивает и кричит:

– За что?

А Павел Павлович бьет ее пуще прежнего.

– Ой, Боже! За что, за что? – плачет женщина.

– Как за что? Что сейчас наробыла? – Павел Павлович топает ногами начинает перечислять ей все грехи ее: того обсчитала, а тому сдачи не додала, в молоко воду подливала и прочие-прочие свежие грехи ее.

Торговка с ужасом вспоминает перечисленные свежие грехи свои и падает со слезами в ноги Павлу Павловичу:

– Прости меня, прости грешную.

– Лыхо твоему батькови! Шо ты у мэне просыш прощения. Вот святый храм: иди, кайся в нем, та больше цего не робы. Чуешь?..

Павел Павлович, проходя ряды базара, бьет и другую торговку, перечисляя ее грехи и посылая ее на покаяние в церковь, так и третью, и четвертую… и десятую, и поднимает на ноги весь базар. И многие люди начинают понимать, что Павел Павлович обладает даром прозорливости, и громадные толпы направили стопы свои к месту, где живет Павел Павлович. И с этого момента начинается житие старца. Со всех сторон беспрерывным потоком текут к Павлу Павловичу все несчастные и обездоленные, болящие и скорбящие. Через Павла Павловича обильно полилась благодать Божия. Толпы народа непрерывным ручейком идут к нему, получая от него радость и мир о Духе Святом. Появляются почитатели, неотлучно пребывающие при нем. И вот однажды Павел Павлович идет с одним из таких почитателей мимо моря. Огромные волны бушующего моря мощно выкатываются и далеко разливаются по берегу.

– Дывись, Васька, – обращается Павел Павлович к почитателю, – ось бачишь море, скильки воды, а пожар буде в Таганроге, не хвате воды в море тушить пожар. Чуешь?

– Что вы, Павел Павлович, говорите? – отвечает Васька старцу. – Сколько воды в море! И как не хватит воды?! Какой уже может быть пожар?

– А ось побачишь.

Не прошло и двух дней, как подул ветер в сторону моря; ветер стал усиливаться и превратился в сильную бурю, и стал отгонять воду все дальше и дальше в глубину моря, откатились воды от берегов на несколько километров. Берега в Азовском море со стороны Таганрога мелкие, и такое случается иногда, хотя и очень редко. И вот, когда ушла с берегов бушующая вода, загорается в городе Таганроге дом, ветер усиливает огонь, и бушующее пламя перебрасывается на другие дома. Вокруг создается тревога: нужно сразу же тушить пожар, но чем? Водопровода еще не было, бросились к колодцам, но и в колодцах воды немного и глубоко она. Бросились к морю, а в море вода ушла – нет ее. Так и сбылось предсказание Павла Павловича о том, что «буде пожар в Таганроге, а воды не хвате в море потушить пожар». Вся книжечка о Павле Павловиче была испещрена рассказами о его замечательных чудесных делах.

И вот, перечитывая страницы этой замечательной книжечки, обращаю внимание, как на смертном одре своем старец Павел говорил одному из своих почитателей такие слова:

– Ось слухай, та слухай. Як тоби буде тяжко, деб ты не був, а ты гулкай меня на помощь, кричи: «Павел Павлович, ратуй», а то прямо: «Павло, ратуй», – (ратуй – значит, помоги), – и я буду близ тебе, як живый, як бачишь ось мене, я помогу тоби, я выручу тебе в який бы ты беды не був. Ты чуешь, ты чуешь, кажу тоби; так ото знай и помни.

Я благоговейно затрепетал, сидя в «свинушнике» старика-армянина и просматривая книжечку о старце. Мне уже не нужны никакие другие доказательства; я потрясающе глубоко уверился в том, что стою у мощного источника благодати Божией, что предо мною сильный и величайший молитвенник, избранник Божий старец Павел. Он может, несомненно, думаю, оказать мне помощь в моем бедственном положении, но тревожил меня тогда один вопрос: достоин ли буду я со всеми своими грехами получить эту ценную для меня помощь Свыше?.. Этот вопрос меня волновал. Что делать, как себя приблизить к благодати Божией?.. Со своей тревогой обращаюсь к старику-армянину, принявшему благодеяние и помощь от старца Павла и бывшему свидетелем и очевидцем многих и многих благодеяний и исцелений при могиле его. Старик, успокаивая меня, предлагает мне следующее.

– Вы, – говорит он, – из кладбища сегодня уже не выходите. Когда наступит ночь, вы попроситесь у церковного сторожа остаться переночевать в сторожке в общей комнате при кладбищенской церкви; сторож – человек добрый, он вам не откажет, а завтра в кладбищенском храме будет служиться заупокойная литургия по старцу Павлу. Вы встаньте рано утром на рассвете, подойдите к главным воротам кладбища и ждите. Туда подъедет наместница кельи старца Павла матушка Мария, старенькая-старенькая, она была еще при жизни старца Павла, и от него поставленная заместительницей и руководительницей сестер при кельи, исполняющих там монастырское правило. Когда матушка войдет на кладбище и направится к часовне, к могиле старца Павла, – (идет она обычно в это время одна), – тогда вы подойдите к ней, изложите свое горе, и что она вам посоветует, то исполните все в точности.

Такой совет старика мне очень понравился, и я решаю так и сделать. Между тем день уже преклонился к вечеру. Стало темнеть. Я подхожу к церковной сторожке там же на кладбище. Сторож не отказывает мне в ночлеге при сторожке в общей комнате. Я, помолившись Богу, пытаюсь уснуть на скамейке. Но роившиеся в голове мысли волнуют меня. Чуть задремавши, открываю глаза, смотрю: чуть-чуть рассвело. Я поднимаюсь, молюсь Богу и направляюсь к главным воротам кладбища. Вот подъезжает и матушка; я ее сразу же узнаю. Когда она стала идти по кладбищу к могиле старца Павла, я догоняю ее и, поздоровавшись, излагаю с волнением свое горе: как я желаю быть священником, но страшный и жестокий командир меня выгоняет из своей комнаты, угрожая мне на будущее время. Матушка со вниманием выслушивает меня и приветливо и ласково спрашивает:

– Вы псаломщик?

– Да, – отвечаю.

– Так вот сейчас в храме будет служиться утреня и литургия по старцу Павлу. Вы наймитесь у старца Павла, а он вас за это вознаградит и поможет вам. Идите сейчас в церковь на клирос, попросите там, чтобы псаломщики дали вам читать всю службу вместо них на клиросе; читайте все сами: прочитайте апостола на литургии, поисповедуйтесь, при-частитесь; помогите петь псаломщикам, а после литургии будет служиться молебен, как заповедал его служить старец Павел, с обязательным чтением благовещенского акафиста Божией Матери и освящением воды. Все окропимся святой водой и пойдем тогда на могилу старца Павла, а там сам Господь укажет.

Слова доброй, приветливой матушки Марии внесли благотворный бальзам в мое мятущееся сердце. Словно крылыш¬ки надела на меня матушка Мария, и я, как птичка, полетел в храм Божий. Вот я на клиросе; псаломщики окинули меня недоверчивым взглядом, принимая меня за военного. Но я сейчас же их успокаиваю, говорю, что я настоящий псаломщик-семинарист. По всем правилам быстро раскладываю для богослужения книги и окончательно их в этом убеждаю. Началась утреня, а за ней и Божественная литургия. Я со всем своим усердием читаю и пою, приобщаюсь потом Святых Пречистых Тайн Тела и Крови Христовых и перехожу на молебен. Окропившись после молебна святой водой, я вместе с матушкой Марией и собравшимися возле нее богомольцами, около ста человек, направляюсь к часовне на могилу старца Павла. Вчера запертые двери часовни сегодня были открыты; я вместе с богомольцами захожу в часовню. Она мне кажется благолепной, прекрасной, как обитель Отца Небесного. Приходят затем и священнослужители, и начинается торжественная панихида по старцу Павлу полностью по парастасу. Вот и она окончилась! Священнослужители уходят, оставив матушку Марию с богомольца¬ми. Выделяется из толпы одна молодая женщина и, обращаясь к матушке, со слезами просит:

– Матушка, дорогая, помоги же мне; муж мой обижает меня, сильно пьет, меня и детей избивает, гуляет, развратничает. Нет сил более терпеть. Помоги же, защити.

Матушка внимательно выслушивает несчастную и ласково предлагает:

– Кланяйся в землю старцу Павлу.

Несчастная кланяется до земли и остается в таком положении. Матушка, касается своими руками ее спины и говорит:

– Деточка, повторяй за мной. Старец Павел, помоги мне, защити меня, вразуми моего мужа, устрой нашу жизнь. Батюшка родной, дорогой, не оставьте меня.

Несчастная все эти слова повторяет за ней, затем поднимается и отходит в сторонку. После нее другая подходит, за нею еще и еще, а потом мужчина средних лет – со своим горем... Я тоже подхожу к матушке:

– Матушка, и я желаю попросить старца Павла, хочу рассказать ему о своем горе.

– Хорошо, хорошо, – говорит матушка, – делай поклон.

Я кланяюсь и чувствую, что ладони матушки касаются моей спины. Что-то она шепчет, а я как задрожу, меня ударило, как током, чувствую, что подо мною земля колеблется, сердце бьется тяжелым молотом, чувствую, что это место не пустое, что-то здесь есть благодатное... Что говорила за меня матушка, я ничего не слышал. Сильно потрясенный, я заливаюсь обильными слезами. Не такими слезами обыкновенными, какие бывают, а особенными слезами, в которых чувствуются и восторг, и радость, и умиление, и нечто еще и непостижимое… Такими слезами я желал бы проплакать всю свою жизнь, считая себя счастливейшим из счастливейших… Но вот я, пропустивший обильный поток этих исключительно восторженных слез, наконец, поднимаюсь. Матушка, заметивши мое потрясающее волнение, просит своих послушниц посадить меня на скамеечке возле себя. Рядом с нами на могиле старца Павла на мраморной доске лежат несколько белейших больших хлебов прекрасной домашней выпечки; хлебы громадные, высокие, благоухающие особенным приятным ароматом. Матушка просит порезать накрест один из этих хлебов и сама солит четвертую часть хлеба, а она была очень велика, и, подавая мне, говорит:

– Скушайте весь этот хлеб и успокойтесь…

Я, окинувши большую часть хлеба взглядом, думаю, что не смогу ее всю съесть, слишком она была велика для меня, и решаю, что если что останется, то возьму с собой домой. И вот ем хлеб, показавшийся мне особенно вкусным и ароматным, и аппетит мой все больше и больше увеличивается, и вот уже весь хлеб мною съеден, и остается такое чувство, что еще бы столько же съел с удовольствием. Между тем прошения от несчастных оканчиваются, и матушка стала прощаться с богомольцами. Она благословляет троеперстно, как любящая мать, и полагает твердый крест на прощавшегося с нею и каждому что-нибудь приговаривает сообразно его состоянию.

– Матушка, перекрестите меня, – подхожу и я к ней под благословение.

Полагая на меня крест, она мне говорит:

– Ну, теперь, деточка, идите к тому.

– К кому? – поспешил я спросить.

– А к тому командиру, что вас вчера прогнал.

Я не знаю, что мне делать: идти ли к тому, кто меня видеть не может, кто сделал мне последнее предупреждение и дерзко выгнал меня с бранью? Я надеялся, что старец Павел так устроит мое освобождение, что как-нибудь ими же весть судьбами повлияет на командира и смягчит его злобное сердце, внушит ему милосердие и снисхождение, и, может быть, жалость ко мне, и, смягчившись, сам вызовет меня к себе и освободит от военной службы… Так я помышлял в себе. Но, увы! Это что! Идти прямо самому к озлобленному командиру, прогнавшего вчера меня, идти на верную гибель! Как это может быть? Стою в стороне расстроенный и взволнованный, и подбегает ко мне вчерашний старик-армянин, и спрашивает:

– Что вам сказала матушка?

– Сказала, чтобы я сейчас шел к командиру и просил о своем освобождении.

– И что же думаете делать?

– Не знаю, не могу решиться.

– Если не хотите исполнить того, что вам матушка сказала, – вдруг с укором говорит мне старик, – тогда зачем же вы сюда приходили; зачем я так долго вчера с вами беседовал о старце Павле? Вы человек неверующий, так Вы сами по себе и живите! Вам здесь делать нечего, уходите отсюда!

Меня сразили справедливые слова старика, и я задаю себе вопрос: «А в самом деле – верующий ли я человек или же неверующий?» Мне стало так стыдно, так неловко за себя, что я подумал, каким же я буду священником, когда сам не верую. И, скоро одумавшись, твердо решаю идти по слову матушки к озлобленному командиру, надеясь на помощь старца Павла и призывая его по его же завещанию словами: «Павел Павлович, ратуй, ратуй». Быстрыми и уверенными шагами я направился в штаб полка, беспрерывно повторяя:

– Павел Павлович, ратуй, ратуй...

Вот и штаб полка, вхожу и стучу в знакомую дверь командира и слышу:

– Да-а-а...

Робко вхожу.

– Что-о-о? – как зарычит на меня командир, снова меня увидев.

– Пустите домой, – робко прошу его, а сам в уме бесконечно твержу: «Павел Павлович, ратуй, ратуй, ратуй...»

– Ах, ты негодяй, ах, ты мерзавец! – как вскипит командир, как закричит пуще прежнего на меня. – Как ты смеешь надо мной так издеваться! Вчера же я тебя прогнал, мерзавец, а ты опять здесь? Я арестовываю тебя и предаю суду! Будешь помнить меня всю жизнь!

Ярость командира достигает апогея; в своей озлобленности, он бьет кулаком по столу – вздрагивает тонкая диктовая крышка стола и две больших чернильницы опрокидываются и заливают чернилами деловые бумаги. Это еще больше усиливает его ярость, он в злобном крике своем вызывает ординарца для моего ареста... Я стою, как полумертвый, бесконечно уже повторяя: «Павел Павлович, ратуй». И вдруг открывается соседняя дверь, входит помощник командира полка, добродушный, спокойный молодой человек с папиросой в зубах. Подходит к командиру, окидывает меня невозмутимым взглядом и говорит:

– Сережка, что ты сегодня так распсиховался?

– Вот, посмотри на этого мерзавца! – кричит командир. – Он хочет домой, а я сказал ему твердо: «Не пущу!» Он вчера опять был у меня… Я его прогнал и сказал, что арестую, если еще покажется здесь. А он, негодяй, издевается надо мной, вновь пристает ко мне: «Отпустите-отпустите». Терпение мое кончилось, я его, подлеца, проучу, будет помнить меня!

Я, совершенно уничтоженный, продолжаю беспрерывно вопить про себя: «Павел Павлович, ратуй, ратуй, ратуй...» Между тем добродушный помощник командира полка вынимает портсигар и предлагает закурить командиру. Тот берет папиросу в рот, начинает курить и замолкает. Инициатива разговора переходит к помощнику, и он невозмутимо начинает:

– Сережка, зачем ты так себя раздражаешь, что это тебе дает? А ведь так подумать – война, битвы, сражения убивают людей, какое это несчастье и горе. Что, ты родился воином или я? Да если бы меня отпустили домой, так я бы ни одной минуты здесь бы не остался, моментально понесся бы домой. И вот посмотри, – перед нами стоит эта птичка, дверцы клетки ее открыты, она имеет возможность вылететь, а мы не пускаем, а хорошо ли, подумай, делаем? – помощник командира резонно рассуждает в таком духе, в словах его чувствуется беспритворная искренность и правдивая логика. Все высказанное им дышит красноречивой истиной и убеждает в правильности и правдивости его слов.

Я стою и все время в уме беспрерывно твержу: «Павел Павлович, ратуй, ратуй, ратуй...» Помощник командира заканчивает свою правдивую речь – водворяется жуткое молчание. Я с неослабеваемыми воплями продолжаю в уме еще и еще звать: «Павел Павлович, ратуй». Командир докуривает папиросу, задумывается, потом обращается в мою сторону, измеряя меня взглядом с ног до головы и, откинувшись на кресло в сторону, многозначительно произносит:

– Ладно... Вопрос окончен! – он показывает на увольнительные бланки, здесь же лежащие у него на столе, и говорит: – Возьми и заполни бланк о своем освобождении.

Я затрепетал, заволновался и не знаю, как я приблизиться к столу, но вот беру бланк в руку, собираю разлившиеся по столу чернила и дрожащими руками заполняю бланк. Помощник командира, замечая мое волнение и показывая командиру на мои дрожащие руки, говорит:

– Посмотри, как он рад. Он от радости писать не может.

А я по глупости своей чуть не сказал в ответ, что радуюсь не тому, что вы меня освободили, а тому, какое сейчас произошло великое чудо по милости Божией, по молитвам дивного старца и молитвенника чудотворца Павла Павловича. Бланк был мною, наконец-то, заполнен, командир полка прикладывает печать, скрепивши своей подписью, и я освобождаюсь.

Выйдя освобожденным из штаба на тротуар, я, схвативши руками лицо от радости, как ребенок, громко плачу... и сейчас же стрелой мчусь на кладбище к моему небесному благодетелю и чудотворцу старцу Павлу. Приближаюсь к могиле старца, меня встречает старик-армянин и спрашивает:

– Ну, что?

– Освободился, освободился! – радостно отвечаю. – Вовек не забуду своего освободителя! – и вновь заливаюсь горячими слезами, потом встаю на колени перед запертой дверью часовни и крепко целую ее так, словно стоит передо мною невидимо добрый великий старец.

Так дивно и чудесно по предстательству незабвенного старца Павла, я был освобожден от воинской службы. После этого освобождения я всегда и неизменно при всех моих бедах и несчастьях призываю его к себе на помощь и рекомендую и другим с такими же словами обращаться к нему при всяких злоключениях. Обращаясь к нему со словами: «Павел Павлович, ратуй», я всегда получаю от него помощь и поддержку в несчастьях.

И вот я «веселыми ногами», как святые апостолы, направляюсь к вокзалу и сажусь на поезд, отправляющийся в сторону моего родного села. В двухстах ша¬гах от железнодорожного пути находится наша церковь, где служит мой отец, но поезд по обыкновению здесь не останавливается, а наоборот усиливает скорость и быстро пролетает до следующей станции, расположенной в семи километрах от нас. Из окна вагона в яркую лунную ночь я вижу свою родную приближающуюся станцию. Я перекрещиваюсь и сожалею, что поезд здесь не останавливается, а проносится мимо до следующей станции. Но что значат эти сожаления в сравнении с тем, что в сердце моем я везу радость освобождения! Эти семь километров кажутся обыденной мелочью. Едва я так подумал, как замечаю, что поезд замедляет ход все больше и больше. Вот уже совсем останавливается! Я быстро подскочил к двери и, распахнувши ее, благополучно выпрыгиваю. Поезд сразу же трогается и продолжает свой путь. Когда поезд скрывается из вида, я интересуюсь узнать, почему он остановился у нас, где никогда не останавливался. Но вокруг ни души, и я, ошеломленный радостной для меня неожиданностью, думаю: «Да неужели же из-за меня мог остановиться поезд!» И вновь рыдаю в темноте, крещусь и делаю три земных поклона Избавителю Господу Христу, Спасителю нашему и Дивному во святых Своих. Продолжаю рыдать от умиления, вхожу в свой дом и с плачем рассказываю о дивном своем освобождении. Радости нашей не было предела...

В скором времени после этого состоялось мое бракосочетание с помолвленной моей невестой. Нужно было после этого уже и принять посвящение во иерея. Но опять препятствие. Все мои документы об окончании Екатеринославской Духовной семинарии в годы гражданской войны сгорели. Как удостоверить перед архиереем свое духовное образование? Являюсь к Таганрогскому архиепископу Арсению и все рассказываю о себе. Он же, уверившись в словах моих, вдруг мне говорит:

– Хорошо, завтра посвящаю вас во диакона, а послезавтра во священника.

Такое неожиданное решение архиепископа меня сразило. Я начинаю было говорить, что я приехал только разведать, а не посвящаться, что совершенно еще не готов принять священство, что нет у меня ни священни-ческого наперсного креста, ни рясы, ни даже подрясника...

Но архиепископ перебивает меня и решительно произносит:

– Нет, нет! Как я сказал, так и будет! Рясу, подрясник и крест на посвящение возьмите временно у моих монахов. Посвятить я должен Вас как можно скорее, потому что время не терпит и меня могут не по моей воле убрать из Таганрога.

Я с покорностью соглашаюсь, и владыка посвящает меня сначала во диакона, а потом, в день преподобного отца нашего Серафима Саровского, во священника. Все это совершается стремительно и неожиданно. Мне была выдана справка, в которой лаконически было написано: такой-то мною посвящен тогда-то во диакона и тогда-то во священника; подпись архиепископа и печать.

И вот, посвятившись, являюсь домой к своей матушке. Она спрашивает меня:

– Ну что, узнал у архиепископа, как дела?

А я отвечаю:

– Бери благословение у отца Николая.

Она возмущенно упрекает меня:

– Как тебе не стыдно шутить такими вещами?

Я же ей вновь повторяю:

– Бери благословение у отца Николая.

Она еще более возмущается:

– Разве можно ко¬щунствовать такими страшными вещами?!

Тогда я вынимаю справку архиепископа и показываю. Матушка, прочитавши, от неожиданности зарыдала и, сложивши руки, с благоговением принимает от меня первое священническое благословение. Так совершилось по Промыслу Божию долгожданное мое посвящение во священника».

Владыка закончил свой рассказ. Наступившая тишина и тиканье маятника настенных часов с полированным корпусом, порханье у подсвечника и лампады ночной бабочки, разбрасывающей свои прыгающие тени по углам кельи, ублажали мое детское израненное сердце, обретшее здесь, наконец, утешение.

– Поучительная история, владыко, – сказал отец Захария так, чтобы не разбудить меня, совершенно, кажется, не догадывающийся, что я слушаю их, затаив дыхание.

– А чем она поучительна? – весело переспросил владыка своего служку.

– Да тут все поучительно, владыко. Да хотя бы то, что нет радости и веселья в земных удовольствиях, а только Христос – наша радость и веселие.

– А мне понравилось житие Павла Павловича, старца, – сказал Владимир задумчиво.

– А я же надеюсь, поведавши эту историю, Владимирушка, – живо отреагировал архиерей на слова моего брата, – что в трудный час она поможет выбрать правильный путь ко спасению…

Как долго они еще беседовали, не знаю, но уснул я безмятежно при этих словах владыки Николая. Благодарю судьбу, что она свела меня и Владимира с этим замечательным добрым дедушкой. Такие встречи оставляют в душе неизгладимое впечатление, важен даже и не сам рассказ владыки и его наставления, а поражают радушный прием и теплое отношение к нам, сорванцам деревенским. Настолько мы исстрадались, что время, проведенное с владыкой, показалось нам сказочно райским. Его милая улыбка, его солнечные глаза, его белая густая шевелюра и шелковистая борода, его ласковые старческие руки согревали и утешали нас и открывали перед нами совершенно иной мир любви, радости и безмятежного счастья. Даже такая маленькая деталь, – владыка и его служка спали на полу на матрасах, а мы с Владимиром на кроватях, – уже говорит о многом и раскрывает внутреннюю суть самой человеческой личности.