Сдвинулось с места, поднялось и потянулось к Москве огромное число народа — манила она ярким, блестящим, шумным, неведомым, притягивала к себе, сулила хлеб и зрелища. Зрелищ предлагала куда больше, чем хлеба — хлеб давался большими трудами, унижениями порой, жизнью в условиях почти нечеловеческих. Но неизвестно, что манило людей больше — хлеб или зрелища. Кто­то, претерпев огни и воды, добирался и до медных труб, становился на ноги потверже, обрастал имением, научался говорить по­московски и почти сливался с толпой коренных ее жителей. Эти редкие судьбы соблазняли еще больше — передаваемые из уст в уста истории успешного «покорения Москвы» будоражили души, звали, срывали с места, бросали в неведомое все новых и новых людей.

Уехав из родного дома, они пропадали надолго, порой навсегда, терялись в закоулках и извилинах жизни, много лет назад сошедшей с размеренного, упорядоченного, привычного — понятного пути. И тысячи матерей, отцов, сестер рыдали в телевизионную камеру, показывая фотографии: «Саша, сынок, если ты меня видишь — отзовись... Леночка, доченька, мы тебя любим и ждем — откликнись!..» И многие отыскивались, стараниями других людей, нашедших в том призвание и работу — искать. Но еще больше не найдутся, может быть, никогда...

Словно никто не хотел пригодиться там, где родился. И места эти, брошенные молодыми и сильными, хирели, зарастали быльем, стояли, неплодные... Не для кого растить на земле, некому продавать, не на что — какое там! — построить дом — забор упавший поправить.
Печальная примета смутного этого времени — люди, покинувшие свои родные места, постепенно забывали, что такое дом, очаг, гнездо, привыкали к временным — чужим углам и не особенно этим тяготились. Вот уж поистине странниками были они на этой земле!
Москва же строила и торговала, строила и торговала, и манила, манила, манила к себе — торговать и строить. Москва — большая, да еще область при ней — того больше.

И летели на ее зов. Стояли толпами возле строительных рынков, кидаясь к каждой притормозившей машине. Бригада... все можем... под ключ... И если в первые годы великого этого переселения народов к «сердцу Родины» и в самом деле золотые руки являлись из глубинок и окраин — недорого и на совесть делали дело, то потом — пошло: ему еще вчера только и доверяли тележку с песком покатать, а сегодня он уже бригадир, мастер­универсал. Крышу — нет проблем, крыльцо — пожалуйста, лестницу — да какую хочешь! За жизнь свою, видно, — вдали от семьи, по сараям и клетушкам, в условиях нечеловеческих, в бесправии, в зависимости от воли и настроения хозяина, платили нелюбовью и обманом.
И все за эти годы шальные особенно поднаторели в одном: кто кого пуще обманет — хозяин работника или работник благодетеля своего.
Вот такая складывалась жизнь.

Валентина Журавлева, уроженка Нижегородской области, тридцати восьми лет, разведенная, два года назад приехала в подмосковный городок по протекции своей подруги, уехавшей туда четыре года назад. За это время Валентина успела поторговать на трех рынках, в двух магазинах, и вот теперь стояла за прилавком вновь открытой точки по продаже вино­водочной продукции. У себя дома Валентина работала на ферме, и ей было нелегко все эти два года приноровиться к прилавку, весам, кассе, к покупателям, к хозяевам. В конце сменной недели либо обнаруживалась недостача, от которой у Валентины волосы вставали под накрахмаленной шапочкой, либо являлся откуда­то ящик с размороженными и завонявшими курами, либо превращались в мокрое месиво нежные заморские фрукты, которые она не смогла продать привередливым покупателям... И даже если все более­менее сходилось, за зарплатой к хозяину она ездила по несколько раз за выходную свою неделю. Ему было некогда, у него не было денег в данный момент, он улетал по каким­то совершенно неотложным делам и сказывал ей прийти завтра...
Зачем она продолжала мучиться за прилавком, к которому, видно было, не случилось у нее таланта, она и сама не знала. Терпела месяц за месяцем в ожидании какого­то просвета, какого­то события, которое все изменит, — чуда? Красила волосы в модные яркие цвета, носила обтягивающие джинсы. Вздыхала над морщинками у глаз. Училась улыбаться по картинкам блестящих журналов. Но глаза ее, темно­голубые в густых еще ресницах, выдавали женскую тоску — на этот взгляд вряд ли кто­нибудь мог запасть, от такого взгляда мужчины хотели немедленно бежать прочь — жалеющий мужик сошел на нет, их бы сегодня самих кто пожалел.
Поэтому на встречу в толпе с кем­то из девичьих снов, из деревенских своих мечтаний — что вот где­то там, за морями, за лесами живут какие­то другие люди, и один из них, добрый, сильный, молчаливый давно уже ждет — заждался — на такую встречу вряд ли могла она рассчитывать. Встречи, как правило, происходят в том же кругу, где топчется человек, не залетают в этот круг «другие».

Вот — Руслан с рынка, черноглазый, чернобровый, короткая стрижка над крутым невысоким лбом. «Слуший, дарагая...» Раз попросил гирю, другой раз попросил — не хватало у него для весов. Когда принес обратно — дохнул жарко в шею, обжег темным огнем больших глаз­миндалин, ущипнул за бок. Занялось дыхание, почувствовала себя девчонкой беззащитной, открытой, вспыхнула вся. «Слуший...»
Разве об этом она мечтала? Ну, нет другого. Только Руслан. Другие еще хуже — те, что рядом ходят. Просят на опохмелку по утрам, клянчат огурчик на закуску. Прикидывала — нет, бесполезно, даже если отмыть, причесать, переодеть... Руслан. Жаркий шепот, взгляд огненный, шальной. Плечом коснется плеча — так и задохнется она, бывало, обмякнет вся. Ну, что делать? Вот так.
Валентина снимала комнату у двух пьянчужек, пожилых уже мужа с женой, за недорого. Они сдавали ей комнату в однокомнатной квартире, а сами помещались на кухне. Спала Валентина на продавленном диване, разложенном, возможно, еще в прошлом веке и не собиравшемся по причине невозможной своей ветхости. Кроме дивана, из мебели была в комнате еще табуретка, служившая и прикроватной тумбочкой, и обеденным столом. И комод, с ящиками без ручек, в который Валентина уложила то, что имела.

Хозяева уходили рано поутру на принадлежащие им по негласному договору помойки, где выбирали из куч мусора бутылки и жестяные банки из­под пива. Они возвращались поздно вечером — хорошие уже, добрые, с добычей. Добычей были не банки и бутылки — их они днем сдавали; добычей были яркие флакончики с остатками шампуней, гелей для душа, какие­то еще флакончики — хозяйка в минуты протрезвления любила в чем­нибудь душистом отмокать в ванной. Бывало, что­нибудь и съестное, просроченное и выброшенное, удавалось им извлечь из бака — дом, возле которого эти баки стояли, был элитный, люди там жили богатые, выбрасывали все подряд.

Хозяева не возражали, когда в квартиру пришел Руслан, они любили общество, да если еще это общество могло налить стопочку... Он заходил по временам, потом и вовсе перенес к Валентине две больших дорожных сумки. Тоже ведь надоело, видно, мужику по углам, одному, без ласки, без женского догляду.
Оказался Руслан, правда, ревнивым невозможно. И «слуший, дарагая!..», эта фраза, заключавшая в исполнении Руслана самые разные звучания и оттенки чувств — от нежного, жаркого, страстного до сердитого, недовольного, порой гремела грозно, страшно даже, да если прибавить к этому грохоту свирепое блистанье черных глаз — хоть убегай на кухню, к уснувшим на оттоманке в обнимку супругам­хозяевам.

Но была в этих грозах и своя прелесть — примирения. Как он ластился к ней после, как мягко рокотал возле уха, обжигая дыханием, как стискивал в железных своих объятиях... Ах, ну как было его не простить! И все покрывала жаркая, в ласках, в истоме сладкой, ночь через стенку от мирно похрапывающих пожилых хозяев.
Никогда раньше не чувствовала Валентина себя такой вот женщиной — желанной, слабой, томной, мягкой, расцветающей в сильных нетерпеливых объятиях.
И плоды жарких примирений не замедлили явиться. Возможно, всего один. Плод.
Не было у Валентины детей от другого мужчины, с которым прожила она пять лет и развелась давно. Тогда ждала она дитя с нетерпением, прислушиваясь к себе, ошибаясь в признаках и ощущениях, горевала, что все никак...
А теперь? Что это? Зачем? Ей уже под сорок. Съемная комната с хозяевами­выпивохами. Прилавок в вино­водочном отделе. Мизерная зарплата, получаемая с боем. Ни кола, ни двора. С работы, если узнают, тут же погонят. Нет, ты что, «дарагая», размечталась родить, что ли? Нет, нет, нет. Да и от кого? Руслан, он, конечно, мужик. Но, чтобы он стал отцом ее ребенка, Валентина и представить себе не могла. И как он вообще отнесется к ее теперешнему положению, она тоже плохо себе представляла.
Нет, конечно, надо было идти в больницу. В какую больницу? У нее нет регистрации, ее нигде не примут. В платную? Это сколько же стоит?
Дни шли за днями. Как быстро летит время! Особенно, когда хочется его остановить.
Кто­то сказал: выпей йоду с молоком. Потом сядь в ванну. Кто­то вместо йоду посоветовал пижму. Она пила йод, заваривала пижму, все делала, что советовали. Сводило скулы, темнело в глазах от тошноты, бухало в висках. Но все оставалось, как есть.

В магазине она ворочала тяжелые ящики. А ночью, отвернувшись к стенке, прижимала обе ладони к тому месту, где росло, невидимое, обозначалось ручками, ножками, крошечное, такое желанное когда­то, а теперь такое... невозможное совсем ее дитя.
Скрывать от Руслана дальше уже было нельзя, и она призналась в момент ласкового рокота возле ушка. «Слуший, дарагая...» — сказал он, и в этих двух привычных словах прозвучало изумление, возмущение, растерянность, несогласие с тем, что приключилось.

Он ушел утром, а вечером не пришел. Надолго пропал куда­то. Это случалось порой и раньше, Валентина не тревожилась тогда — поехал за товаром или еще куда. Теперь его отсутствие, поняла она, связано было не с товаром и вообще не с рынком.
Она решила — будь, что будет, и стала затягивать живот потуже, когда шла на работу.
«Ох, девка, — сказала ей однажды уборщица тетя Клава, пожилая женщина, пенсионерка, все знающая в этой жизни, — ох, девка, вижу, ты утягиваешься... А чего делать­то станешь? Шевелится уже?»

«Шевелится... — ответила ей тихо Валентина, — больше месяца уже шевелится...»
«А он что?»
«А ничего... Пропал куда­то».
«Да, и то — от него толку­то... От них от всех толку­то. Голову заморочить — это они горазды!»
«Я не девочка восемнадцати лет, — усмехнулась Валентина. — Голову­то они мне будут морочить».
«Так чего делать­то станешь?»
«Не знаю...»

«Сама же сказала — не девочка восемнадцати лет, а говоришь: не знаю».
«Видно будет...» — уклончиво сказала Валентина.
Восьмой месяц пошел. Порой вечером, после ящиков и мешков, болел живот, и Валентина не могла точно сказать себе, радуется она, ожидая чего худшего от этой боли, или она ее тревожит все–таки. Радует или тревожит? Что­то там росло, шевелилось, толкалось, выпирало остреньким. В другое время, тогда, раньше, она бы проследила за каждым этим мягким толчком, и гладила бы, и ласкала его, невидного пока, только ощущаемого, желанного, ожидаемого...
А теперь... Днем были ящики. Покупатели чередой шли и шли — разные. Ночью был старый диван с продавленными пружинами в чужой закуренной, ободранной, с черными потолками и протертыми полами, неуютной, неродной квартире. Куда ты хочешь родиться, милый? Тут взрослым, сильным, здоровым и большим дядям и тетям страшно, одиноко, бесприютно, неизвестно, шатко, а ты — маленький, голенький, крошечка, ты куда собираешься прийти?..
Так тосковала Валентина одинокими ночами. И в одну такую ночь она почувствовала — началось. Резко началось, и то, что должно было помочь дитю в свое время выйти, освободиться от уз чрева, облегчить его появление на свет, вдруг излилось раньше, оставив его на неизвестное время без привычной среды, в страшной тревоге и страхе, слишком для него, крохи, непереносимых.

Валентина терпела до утра, потом разбудила стариков­хозяев и сказала, что надо вызвать скорую. Они знали уже про ее живот и теперь сидели на своей оттоманке как два взъерошенных воробья, дружно хлопая глазами и потирая то лоб, то шею, то опять лоб, словно можно было что­то вытереть из него рациональное...
Скорая приехала скоро. У Валентины не было ни полиса, ни карты беременной, ни регистрации в паспорте. И ее повезли в соседний город, в роддом, где определили рожать таким, как она.
Врачи расспрашивали ее, приставляли трубочку к животу, щупали, мяли, ругались: не молоденькая ведь, что же так допустила. То ли прослушивалось у них там что­то, то ли нет. Плод маленький. Воды отошли много часов назад. Как он там? Родовая деятельность слабая, почти нет ее. Риск для ребенка огромный, он может не выдержать. «Да хотите ли вы этого ребенка, мамаша?» — строго спросила ее пожилая женщина­врач, испытующе глядя прямо в глаза.
Валентина отвела взгляд.
Родила она только следующей ночью. Девочка, появившаяся на свет, была крошечной, весом в полтора килограмма, жизнь в ней едва теплилась.
На следующий день Валентина готова была уйти из больницы — ведь за каждый день пребывания там надо было платить немалые деньги, а денег у нее не было. Врачи сказали, что у ее ребенка шансы на жизнь слишком невелики.
Она написала отказную расписку, в которой просила не сообщать, когда ребенок умрет. Она не стала на него смотреть, чтобы не полюбить невзначай, не пожалеть и не пожелать. Собрала сумку с вещами и вышла из палаты.
«Ну, что, опросталась? — спросила не то сочувственно, не то осуждающе старушка­гардеробщица, подавая ей пальто. — Эх, милая...В церковь хоть сходи, свечку поставь».
Старики­хозяева встретили ее у двери неожиданно трезвые. Отступили дружно, пропуская в квартиру. Глядели одинаковыми круглыми глазами, в которых было все сразу: и вопрос, и ожидание, и страх, и жалость... Валентина прошла вперед, устало опустилась на табуретку в прихожей, вытерла ладонью пот со лба — от слабости слегка подкашивались ноги.
«Родила?» — дружно, тихим шепотом спросили хозяева.
Она кивнула.

«А где?» — с ужасом выдохнули они разом оба.
«Там...»
«Что, умер?...»
«Да пока нет, но...»
«А мы вот — пол помыли, и это... того, проветрили комнату», — торопливо заговорил хозяин, смущенно и испуганно шмыгая носом.
«Корзинку... Корзинку вот принесли... — подхватила хозяйка, радостная, что можно не продолжать спрашивать — волнительно уж очень, — совсем хорошая — выбрасывают! Постелить можно мягенькое, ему тут хорошо будет...»
«Ей... Это девочка, — проговорила устало Валентина, улыбаясь сквозь подступившие к горлу слезы. — Только врачи сказали — все равно не жилец».
И она заплакала, отвернувшись от стариков, закрывая ладонью лицо.
Хозяева топтались на месте, испуганные, растерявшие все слова, роняя звуки, которыми только и могли выразить свое крайне взволнованное состояние. Такой задачки жизнь им давно не подбрасывала. И они страшно томились своей трезвостью, такой непривычной, а в данной ситуации — просто невыносимой. Потоптавшись еще с минуту возле плачущей квартирантки, они — боком­боком - дружно продвинулись к двери и неслышно просочились в узкую почему­то щель, будто кто­то мешал им открыть ее пошире.

И к вечеру они были уже обычные, то есть вполне хороши собой...
Валентина заснула тяжелым сном, едва только легла на свой старый продавленный диван. Силы оставили ее. Назавтра еще не надо было идти на работу — напарница вызвалась подменить. И ничего не хотело все ее измученной существо, кроме того, чтобы упасть и забыться во сне.
И день прошел, и еще ночь.