Глава пятая

Афанасий Николаевич Сальников в спокойном состоянии духа прошлое никогда не ворошил, лишь рассерженный или обиженный, пытаясь унять готовое выпрыгнуть из груди сердце, прикрыв глаза, устремлялся мысленно в те далекие годы. Делал это, чтобы успокоиться, и прежде такое удавалось, но в последнее время вместо приятных радужных воспоминаний ему стали видеться лица раскулаченных крестьян "при городе".

Фамилии и имена Сальников давно путал, и вспомнив до мельчайшей черточки чье-либо лицо, бывало, не мог сказать, как того человека звали. Зрительная память цепко держала лица, на тот случай, если вдруг кто-то из изгнанных вернется с отмщением. Нужно успеть упредить удар. Жена по ночам закрывала ставни на окнах, запирала их на крепкие запоры. Афанасий Николаевич не расставался с наганом, спал - под подушку прятал. Днем Сальников был недоступный и неподкупный председатель Городковского Совета, а если бы глухой ночью кто-нибудь заглянул в потемки его дома, то увидел бы там обычного, заурядного, трясущегося за свою шкуру слабака.

Никто из раскулаченных и высланных в Городок не вернулся. И Сальников стал все меньше ожидать и побаиваться ночной пули из обреза сбежавшего с колымских приисков земляка...

Встретив сегодня среди улицы Староверова, Афанасий Николаевич, увидев черты хорошо знакомого лица из тех, кто был о т п р а в л е н, в первую минуту обмер. "Все! Вернулся!" - трепыхнулось в его оцепеневшем мозгу и - остановись бы Сан Саныч рядом - старик наверняка бы испустил дух. Но Староверов прошел мимо, и Афанасий Николаевич мало-помалу стал возвращаться к жизни и способности разумно мыслить. " Да это ж сынок Митрофаныча! Того самого, что меня тогда убивать наладился!" - вспомнил наконец.
Александр Митрофанович Староверов в колхоз записываться отказался наотрез. Хоть бы хозяйство было большое, а то так себе - середнячок. Прежде держал много скотины, но сбавил, когда здоровье сдавать стало: сказались раны, на германском фронте полученные. За надел земли держался цепко.

На собрании, где намеревались объединить в колхоз крестьян "при городе", под шумный говор Митрофаныч поднялся с лавки и махнул зажатой в руке шапкой в сторону президиума:
- Не согласен записываться! Вы поглядите, кого нам в председатели суете - Спиридона Сакова! У него ж отродясь - ни кола ни двора не бывало! А мне делись с ним...
- Зато я батрак. Был. Чужим горбом добро себе не наживал. Вот! - по-петушиному выпятив грудь, приподнялся из-за стола президиума Спирька и преданно глянул на сидевшего рядом Сальникова.
- А я не могу так, чтоб кто-то дурака валял, а я втыкал бы...

Староверов, тягостно вздохнув, сел. Но прежде - так показалось Афанасию Николаевичу - взглянул на него недобро.
"Погоди, старый хрен! Доберусь..." - озлобился Сальников.
Митрофаныч мало сам не пошел в колхоз - и другим отсоветовал.
Начали давить на единоличников налогами. Александр Митрофанович, кряхтя и отдуваясь, расплатился с одними, кое-что распродав - с другими, соскребая последние крохи - с третьими. А когда принесли еще одно извещение на налог, подался в горсовет.
Афанасий Николаевич Сальников восседал за столом бывшего городского "головы". Стол был широк, высок и представлял множество неудобств коротконогому, тщедушному юному председателю: ему приходилось под зад класть кожаную подушку. Но со столом Афанасий Николаевич ни за что не пожелал расставаться, хотелось казаться внушительней.

На скрип двери Сальников поднял голову от разложенных по столу бумаг и увидел входившего несмело, бочком, Митрофаныча. Тот остановился на пороге, теребя в руках шапку, уставился на большой светлый прямоугольник на стене, в центре которого висел маленький портрет Сталина. Но стоило Староверову перевести взгляд пониже и встретиться с глазами Сальникова, как Александр Митрофанович преобразился. От робости и следа не осталось.

- Вот зачем я к тебе пожаловал, Афанасий-свет Николаевич... Сидишь ты тут, ровно паук, все соки из нас вытянул, - заговорил он с подковырочкой, как с соседским мальчишкой, будто и не был Афанасий Николаевич высоким начальником. - Никакой совести и жалости у тебя нет. Продыху не даешь. Пришел я просить отстрочку от налога. Нечем платить, хоть последние портки сними - не хватит. Пойми хоть по-соседски...
- Хоть по-соседски, хоть по-каковски, а налог ты обязан выплатить сполна! - холодно и сухо отчеканил Сальников, опять сунув нос в бумаги. - И в срок!
- Не ведаю, в кого ты такой уродился! Отец у тебя хорошим человеком был, а вы с братом Пашкой как два обсевка в поле! Христом-Богом прошу, дай отсрочку! Дай! - взмолился Староверов.
Он шагнул к столу, в черных его глазах пыхнули недобрые колючие искорки.
Сальников пристыл взглядом к заткнутому за пояс мужика остро отточенному топору. Митрофаныч к нему не притрагивался, но леший знает! Афанасий Николаевич медленно поднялся из-за стола, пошел вдоль него, опираясь пальцами об край.

- Погоди! Может чего и решим. Положительно. Сейчас принесу одну бумагу, - не сводя настороженного взгляда со Староверова, он, как можно спокойнее ступая, пересек кабинет и выскользнул за дверь.
Ключ торчал снаружи из замка, и Сальников, захлопнув дверную створку, с диким торжеством и наслаждением провернул его. Кабинет участкового был рядом - дверь нараспашку. Участковый с другим милиционером смолили махру.

- Мужики! Товарищи! Убить меня тот гад хотел!
- Кто?! Где?!
- Староверов! Запер я его у себя в кабинете. Топор у него!
С наганами они встали у дверей.
- Сдавайся, хуже будет! - крикнул участковый и, провернув ключ, распахнул дверь.
Митрофаныч с великим недоумением уставился на направленные ему в грудь стволы наганов.
- Топор на стол! Положь быстро! Та-ак! Руки за голову! Выходи!
- Сволота ты хорошая! - Староверов, выходя со сцепленными на шее руками, плюнул в Афанасия Николаевича. Метил в лицо, а попал на носок сапога...

Сальников потом, спустя многие годы, не раз задавал себе вопрос: так ли уж вознамерился убить его Митрофаныч? Может, все было куда проще: испугался председатель блеска лезвия топора, струсил? Или дело в другом?.. Хотелось неудобного, становящегося поперек дороги человека убрать и возможность это сделать - быстро, надежно и без усилий - появилась. Сальников давно замечал за собой: уж коли невзлюбил кого, то готов был бить и гнуть до гробовой доски. И даже память опорочить.
Иначе зачем подсказал, а куда точнее - приказал Санку Староверову написать отказ от родного отца? И когда трясущийся от страха паренек отрекся, Афанасий Николаевич почувствовал радостное облегчение - ну, вот, Митрофаныч, ты и кончился!

Глава шестая

Тихона Яковлевича Грача под его «шестидесятничек» успело по России-матушке помотать. Но он не был шабашником-длиннорублевиком или босяком, или непоседливым романтиком, гонявшимся за туманом. Голубенький «поплавок» на лацкане пиджака и красные «корочки» в кармане позволяли Грачу уверенно держаться на плаву в любой тихой заводи. Излишне любопытным Тихон Яковлевич отвечал:
- Кровь во мне кочевого народа. Да и Грач – перелетная птица.
И снисходительная улыбка появлялась на его холеном, с тонкими чертами лице: что, дескать, сами не понимаете – рыба ищет, где глубже, а человек где лучше.

Городок, сущий райский уголок, летом весь в зелени и цветах, с козами, пасущимися на улочках, и доверчивыми, не шибко «тронутыми» цивилизацией людьми, показался Грачу лучшей из заводей, где приходилось доселе обретаться. Водица тут теплая и спокойная, свежий ветерок в редкость.
Тихон Яковлевич без натуги, споро заподпрыгивал по ступенькам местной служебной лесенки. В конце концов, он оказался в здании екатерининских времен, в узком, похожем на каземат, кабинете – в кресле мэра города. Здесь, как и на прежних местах , где доводилось ему присутствовать, он не высовывался вперед, не лез со своими соображениями и внимал кому надо с уважительно-покорным видом.
С «представителями населения», как именовал горожан в отчетных бумагах Тихон Яковлевич, общаясь с глазу на глаз, приходилось ему туговато. Особенно донимали пенсионеры. Даже его обезоруживавшая, виновато-сочувствующая улыбка, надежная и проверенная, как щит, действовала на посетителей не всегда безотказно. Одна, безобразного вида старуха, которая то ли не могла добиться, чтобы помойку во дворе вычистили, то ли у бедной потолок в доме обвалился, ударила по «щиту» с богатырской силой копьеметателя: «Ты не грач! Он – птица полезная. Ты – вор-рона!».

Но щит удар выдержал, не разлетелся в куски: Тихон Яковлевич поморщился только.
Пилюли глотать случалось все же редко. Большинство посетителей, сбитые с толку, остуженные улыбкою Грача и вдобавок зачарованные его «элегантными», не виданными в здешних краях манерами, «входили в положение», соглашались во всем, немея языком, и лишь на улице давали волю словам, далеко не восхваляющим персону мэра.

Лишь однажды размеренная и «бумажная» жизнь Грача всколыхнулась, а потом и осветилась настоящей страстью. Начальник одной из шараг в городишке, хитро щурясь, развернул на столе перед Тихоном Яковлевичем свиток ватмана с чертежем затейливого, с прибамбасами, особнячка.
- Десять комнат, хоть в футбол гоняй! – прищелкнул языком посетитель. – И в центре бы города! Пополам мне с вами, на паях. Как?
Грач, поначалу напустив на себя непонимающий вид, собирался уже придать своему лицу выражение неприступности, даже холодной брезгливости – мол, не забывай, друг, где находишься и перед кем… Но не собрался.

- Ладно, я посмотрю. Оставьте чертеж, - с полным безразличием, для пущей убедительности пожимая плечами, ответил он.
Житье в пятиэтажной «коробке» на городской окраине давно было не по нутру Тихону Яковлевичу. Шум, гам со всех сторон. Одни смотрят на мэра благоговейно, как на «спасителя», другие – как с полтинника им не сдал. Дорога к месту службы – словно по ней прошла колонна танков… И пять комнат, не три. За окном садик можно заложить, хоть в гамаке потом нежься…
Короче, дворянский теремок, достаивающий второй век на краю старинного парка и поставленный было на заслуженный ремонт, раздернули по бревнышку тракторами вмиг, словно из красиво улыбающегося рта вышибли зуб. А уж заполнить...

В Городке любая новостройка растет охо-хо как медленно, пока от котлована дойдет черед до крыши – до Китая раком допятиться можно.
Партнер Грача - шаражка, силенками небогатая, техникой людьми обиженная, а посему проку от нее ни на грош. Только числится в бумагах, что дом строит. Сколько километров накрутил Тихон Яковлевич по району и по области, что служебный «москвичонок» безнадежно развалился, сколько нервов истрепал и себе и людям, «выбивая» кирпич, технику, бригады – ух, - одному ему, страдальцу, ведомо. Кто другой, может, и бросил бы эту затею, но…не изведал бы, малодушный, той радости, которая, как младенец пальчиками, трогала сердце Тихона Яковлевича, когда видел он, как тихо, но все же подрастали стены особняка.
Появилась и крыша. Не бывало вечера, чтобы Грач по дороге со службы не сделал крюк мимо своего детища. Разглядывая предзакатные солнечные блики на стеклах больших окон, он, как заклинание, повторял:

- Скоро уж… Скоро. А то ведь еще на срок меня точно не выберут.

Судьба-злодейка распорядилась с сердешным Тихоном Яковлевичем своенравно: до выборов в дом заселиться он не успел, его, «пролетевшего, как фанера над Парижем», взяли в райцентр вроде б на повышение – управделами в администрацию. Досиживай бы до пенсии! Да вот беда – на особнячок, его слезиночку-кровиночку, тут же сыскался соперник...