Историю почти каждой семьи можно проследить по вещам, принадлежавшим многим поколениям, избирательно накапливающимся и передающимся по наследству. Из пожара, сгубившего дом Яночки и её мамы, удалось вытащить большой бабушкин сундук в металлической узорчатой окантовке и старинную швейную машинку «Зингер», а так же некоторые тёплые вещи. Всё остальное пропало в пламени. Спаслись корова и задиристый петух со своими курочками. Остался нетронутым и погреб со всевозможными запасами на зиму.

Но жить погорельцам было негде, а зима в тот год выдалась лютая. Их приютили соседи. Выделили маме с дочкой закуток за занавеской возле печки, где они и спали вдвоём на бабушкином сундуке.

Яночка видела часто по ночам, как мама становится на колени перед небольшой иконой Спасителя, прикреплённой к бревенчатой стене, и при тусклом свете огарка свечи что-то шепчет долго-долго, а по щекам её текут слёзы. Девочка пыталась по движению маминых губ догадаться, о чём же она просит Бога.

Мама молилась:

— Сколько же я могу выдержать, Господи? — спрашивала она, — Помилосердствуй! За что ты так наказываешь меня? Сначала, родители умерли один за другим. Потом мужа любимого схоронила. Дочушка моя заболела и оглохла. Говорить перестала. А теперь вот ещё и дом сгорел! У соседей ютимся. А что же дальше, Милостивый Боже?

Яночка часто засыпала, так и не дождавшись конца молитвы. А днём, когда оставалась одна дома, она подходила к иконе Божией Матери, висевшей над кроватью приютившей их соседки, и, вглядываясь в прекрасные, грустные глаза, мысленно просила Её:
 — Боженькина Мама, сделай так, что бы моя мама снова стала весёлой, а я — здоровой!

Мама трудилась на ферме. Доила коров. Но после всего случившегося стала какой-то отрешенной. Работала, как автомат. Всё думала о чём-то. И очень часто повторяла: «Врёшь, не возьмёшь!!!»

Соседка, приютившая их, только головой качала, глядя на её состояние, а иногда говорила:

— В жизни много боли, и надо уметь превозмогать её.

— Если это жизнь, то не надо мне такую жизнь!!! — отзывалась мама и уходила за занавеску.

Однажды дочка нарисовала улыбающееся солнце, подошла к маме и знаками показала, что это она, Яночкина мама. Та расцеловала дочку и расплакалась.
Так они дожили до весны.

Потекли ручьи, растаял снег. Однажды мама сказала соседке:
 — Уеду я отсюда. Надумала в город подаваться. Здесь мне делать больше нечего. Сама я дом не восстановлю. Да и Яну лечить надо. А какие здесь доктора!
А та, устало вытирая натруженные руки полотенцем, ответила:
 — Как же ты там жить будешь? И где? Здесь тебя хоть все знают.

— Что-нибудь придумаю…. — тихо отозвалась мама.
Лизавета, дочка соседки, вдруг подала голос:
 — А ведь у нас там, в городе, родственник в домоуправлении работает. Давай ему позвоним. Может что присоветует.
Вскоре соседи провожали Яночку и маму на автобус.
 — Корову, курочек с петушком, припасы — всё вам оставляю. А сундук и машинку швейную, как устроимся в городе, приедем и заберем. Все же это память наша, — говорила им мама.

Соседка кивала, в глазах её стояли слёзы. Мама тоже заплакала. А Лизавета сказала:
 — Всё наладится! Я знаю! Ты — верь! — и крепко обняла маленькую девочку на прощание.
В городе они сначала снимали угол у одной старушки. Потом мама устроилась на работу дворником и скоро ей дали маленькую служебную квартирку, состоящую из одной комнаты и крошечной кухни. Она была перестроена из чёрного входа в один из подъездов дома. Поэтому потолки в ней были под шесть метров, а огромные арочные окна занимали почти всю наружную стену. Они выходили на шумную улицу, за стеной гудел лифт, но мама и дочка радовались и этому жилью. «Наш колодец», — называла свою квартиру мама. Денег не хватало. Мама приносила домой выброшенную мебель и приводила в порядок. Так они обустраивались.

Яночка ходила в специальный детский садик. Мама сражалась с грязью во дворе и подъездах. Девочка полюбила вышивать и плести из разноцветного бисера разные симпатичные игрушки, цветочки, деревья. Этому её научили в спецшколе, куда перешла из детского садика. Разговаривала она языком знаков. Речь мамы девочка понимала по губам, а вот с остальными слышащими людьми у неё были трудности в общении. Обычные дети не хотели играть с ней, смеялись и обзывались. Яночка научилась терпеть и не обращать на это внимание. Но где-то в глубине её сердечка жила обида.

Дом, в котором жили мама с дочкой, считался элитным. В нём проживали люди творческих профессий. Художники, литераторы, музыканты. Однажды во дворе Яна увидела девочку, поразившую её своей красотой. Незнакомка выходила из серебристой машины, одетая в белоснежную шубку, а её золотые кудри выбивались из-под меховой шапочки. Она была обута в щегольские сапожки. Сияющие серые глаза надменно взирали на всё окружающее. Губки были капризно поджаты, а на щеках играл нежный розовый румянец. Яночка и сама не могла бы сказать, чем же её так очаровала сероглазая незнакомка. Но с этого дня она стала мечтать подружиться с ней. Несколько раз она пыталась обратить на себя её внимание. Но, сероглазая красавица только презрительно кривила губы, завидев Яночку.

Однажды мама нашла во дворе потерянное портмоне. В нём было много денег и телефонные квитанции. По ним удалось разыскать владелицу. Ею оказалась супруга известного скульптора, жившего в их доме. Вскоре на пороге квартирки Яночки и мамы стояла высокая женщина, представившаяся Ниной Михайловной. А рядом с ней сероглазая красивая девочка, с которой так мечтала подружиться Яночка.

Так они познакомились. Стелла, так её звали. Гостья изумлённо рассматривала скромное убранство квартирки, многочисленные поделки, вышивки в рамочках на стенах, красочные диванные подушки, домотканые коврики, клетчатые занавески. Наконец она изрекла:

— Стиль кантри! Понимаю… А вам тут не тесно вдвоём?
 — Нет! Нам тут хорошо вдвоём! — отозвалась Яночкина мама.
Нина Михайловна устроила Яночке визит к знаменитому профессору. Но он лишь подтвердил диагноз других врачей.
 — Слуховые нервы — мертвы. Но связки — в порядке. Девочку можно научить говорить. Ведь она говорила когда-то? Есть такие методики. Хотите?