Сказка из серии "Летопись Великоборского монастыря"

И вложи во уста моя песнь нову, пение Богу нашему.
Узрят мнозии и убоятся, и уповают на Господа (Пс. 39:3).

Говорили одни, что руки его по запястие были с чиста золота, а другие – что по локоть златые, а иные – по плечи, а оплечие посеребряно. Краснорожие-то леволюц’неры и гробницу его вскрывали, драгоценный металл разнюхивали, а нетути – обычные оказалися руки, плотяные, – кожа да костие, мало того: горстки костей со кистей вовсе не досчиталися.

Исхождения он был чернокостного: вдовьей Акульки-рукодельницы воединый сын, на позорище рожденный – от вдовицы и упойцы сивого, невесть как в их края заблуждшего. А всё ж Агний чадо был не про ́стое, а обетное, молёное. Десять лет, что была Окулина в замужестве, помирали у ней младенцы, а на исходе единодесятого овдовела. С горя да с тоски закличной с Тришкой этим спуталась, и вот его-то сынца наконец отмолила со смерти, хоть неправдою, а обрела своё. Обещалась однако выпестовать и вернуть незаслуженный дар сей Господу – ко монашеству уготовать.

Мальчонок как мальчонок, и пошаловать горазд, и порезвиться, а различался от погодков своих тем, что поболе всего любилось ему со всякой птицы и всяческой рыбины поличье сымать – хворостинкой ли по земле начертывать али угольком по щепе вести. Всё казалось ему приснославным, диволиким и чудолепным. Сидит, бывало, на Утином озёрце и часами зрит, како селезень сердоликовый на ́ воду стелется, каковою резьбою ловкой лист опалый, опаловый крашен, как дрожат аметистовы жилки слюдяных стреко ́зьиных крылок, како солнце идёт по кромке того озера с востоку до запада. Ух, как любили Агнятку мальцы! День деньской одолевают без устали: надерут берёзовых лычек и упрашивают, и пищат: кому птицу срисуй синицу, кому цвет-златоцвет подсолнечный, кому зверя лесного косматого.
Как подрос Агнятка, решила Окулина в наученье его отдать. Вдовой бабе тяжело одной управляться, а коли баба сирота безродная да с дитём, то и вовсе не выжить. Отдала его к великоборским монахам-изографам – эти знаемы были мастеры, да теперь их никто уж не спомнит, разве что Агния этого.

Поначалу учили Агния всяку краску чуять, всякому цвету внимать – растирать на желтке златистом бель свинцову – метель, земляные гу ́стые умбры, светлы во ́хры от рыжа до же ́лти, синь-руду, озёрную омуть, ме ́нешь – красную зарю и боре ́ц – виолетову темень, и зелень малахитову – нежную девку, и арсеник злат – да тот не желтком, а на рыбьем клею протирают, а и ки ́новарь – Пасха красная – поиначе, на оцте, сбивается. А на конец щипок угольной черни готовил – этой менее всего в письме надобно – аспидный цвет, нерадостный. Как разглядел Агний краски, упомнил, поручили ему досточки строгать, а затем и проклеивать, и ветошь-па ́волоку класть, и мел творить бел – левкасить. Дска бела и чиста, и пуста, что земля в перводень, безвидна – тьма над бездною, и Дух Божий по-над ей носится. И по слову «Да будет свет» облачают икону золотом. Ну, а далее всяку мастеру своё дело. Травник былие пишет зе ́мное и окручивает узоры, а палатошник – дворцы-теремы, долични ́к облачения пишет… засим и главный мастер ступает – лични ́к, крепкой в зелень санки ́рью льёт лики, выи руци и нози. Вохрами мягчит, киноварью подрумянивает. От тут-то особый дар нужен, ибо лик – ворота ́ сердечные.

Иконы творили по зиме, а в сухое и тёплое время храмы писали. Ко седмьнадцати лета ́м Агний чище и легше, и живее писал, нежли мастеры, всяко бы ́лие-произрастение, всяка зверя, всяк град сотворить умел, а всё ж лично ́е ему пока не вверяли – малолеток ещё, беспокойный, а в сем деле особый искус требуется. Да и писал он больно необвычно: Харитоня вот и Погудий, за пример, древлим образам вторили в точности и ничесоже от себя не измышляли: и палаты у их одни, со доски на дску переходят – одесную вохряна ́я, а налево – земляная, зеленистая, и древа одного наподобия – то ли кедр ливанский, то ль дуб мамврийский, то ль неплодная смокови ́ца. Не древо, прочем, выводили, но образ его. А Никифор и лики строго писал: все святители одним зраком, преподобные сличны ́ друг со другом, ин чин мученикам, ин – про ́стым, а промеж собою едины. Кто дерзал да усмеивался, крепко, яро серчал Никифор: едина святость, и облик един. Агнию таковая суровость не нравилась: коли этот, зе ́мный, мир столь украшен, многосветл и чудодивен, то каков тогда поднебесный, как измыслить его, начертать?

А пока Агний судил о том, и работа выдалась – городской описать собор. Горел Агний, что огнь лесной, выводил дивоцвет, ледянику, прочьи ягоды-травы-корения, синерыбу и зверя-ланию, алконоста писал и сирина, терема и палаты заморские, самоцветами, мозаиками сложенные… За таковое за примышление усёк его хлёстко Никифор, а всё ж замалёвывать за Агнием не решился – больно славно написано, звонко. Одно рек: «Како лепно ни выводи, а горней славы-то не измыслишь, лучше просто пиши, чтобы токмо вещь была узнана, безо всякого узоротканья, дабы всякий зрел, что не в силах известь рука твоя чудо раеви неизреченное». Агний в толк взять сего не мог – чтобы красно и просто единовременно. Однако ж совет во уме сложил – про запас себе, на обдумку, а чтоб помнить о том, алу нить завязал на деснице.
К стылой осени свершили они храм. На Покров владыка Власий освящать прибыл, а с им князьёк один увязался. Как вошли, как огляделись – и обмерли: будто в сень вертограда горнего ступили! По конце Богу служения призвал владыка мастеров, отличил среди них Агнятку и глаголет: «Избери себе, Агний, любую награду, какая пожелается». А Агний, вишь, учудил:
– Ведомо мне, владыка, что писцы твои архиерейстии про собор-то новый запишут, так вели, чтобы имени Агния ни в одной не значилось грамотце. От сего часа ́ и впредь, во век века.
– Отчего ж?
– Горько, коли на образа взираючи, ум возносят ко творцу перстному, ко земному, да не к небесному. Бо ́льшей славы ревную, нежели человеча.

Так оно и исполнилось: ни в одной летописи имя Агния не сыщешь, одни домыслы и вымыслы живы, никакой их не вытравишь морилкой, не пожжёшь спичо́ю ни одной.
А князь в лето зазвал Агния храм свой расписать. Мастера, ведомо, одного его пущать не желали, испросили Терёшку с им направить для назирания. Да и лично ́е Терентий писать был благословен. Зиму в монастыре скоротали. Нестерпимо долга была Агнию та зима, сам не знал, отчего ему маялось, чего чаялось – убежать что ль в поморские страны, до самой до краюшки света белого, всё видать, всему внимать: градам-весям, муравам-травам, зверю-птице и лицам человеческим чудолепным – дев и юношей, старцев и отроцев. В страны-грады, где витые древа пахнут смолами, дышат соками, где в пещерах самородный спит камень, где играют, резвятся реки, где с пооблачных гор скачет камень, прищёлкивая, прицокивая, приплясывая, где мозаика зреет-спеет винограда… где сама Святая София звонче солнца палит куполами. Надышаться хотелось жизнию, вольно пети её, святословить. Меж тем мела ́ зима, чище ме ́ла, бела ́, от земли до небес снегом стлала ́. Глушь, тишь, токмо мышь шуршит стружицей под порожцем. Долги и тёмны службы, в меркло-синем мареве храма всё дороги какие-то видятся, всё мерещатся образы ясные…
А в вершение всего, пала в душу ему Рада-плясо ́вица, от нея ж и пошла погибель агнцу Божию, кудрявому Агнию. Откель она – не знали, говорили, заморска ́я, а за каким за ́ морем такая уродилась, кто разберёт? О ту пору она уж оцветала, юность буйную отсияла, а красы своей не утратила: лицо матово с тонким румянчиком, власы – чернь вороная, гладь слюдяная, струйками чрез плечи бьются, а глаза – голубец и синеварь, как морозные ночи, звездятся. Агний её на ярманке увидал: шёл пред Великим постом за соленьями, а тут балаган подвернулся. И ожгла его яра киноварь, кровь запёкшаяся черле́нь – алы юбки кострищем пыхают, пёстры бусы быстро поскакивают, бубенцы и монисты звякают, тонкобровая, веки тенистые, губы сжаты, что клещи калёные – ни единой на них улыбинки. Эх, а до чего ж была величавная! Никогда Агний творения краше не видывал. «Небеса поведают славу Божию, творение же руку́ Его возвещает твердь…»[1] – прошептал он и степенно окрестился, снял засим шапчонку худородную и во самую землицу энтой самой плясовице поклон поклал. Померещилася тут ему ухмылка на лице её преславном, велелепом – что-то вздумалось ей, что-то вспомнилось, всколыхнулось, вострепетало лёгкой птахою тщетославия.

После Пасхи вышли Агний с Терёхой ко князю. Две недели да два дня добирались. Терёха церковные стихи выпевал, а Агний тих был, что ́ округ видал, на памятку брал, в сердце клал, в туесок за пазушкой: космы се ́дые берёз, первоцвет с голубинкой и ландыш-белокняжич нежнее кружева, мелкий бисер розовоцвета, пёстру птицу-трясови ́цу и кукушу серебряну, мал-пичужку лиловень хохластую, сизу белку линялую с ржавью и искристую медную вербу, плавь дико ́го родника с зеленицею, сосны яхонтовые курчавые и дремучие чёрные ели. Как сие расписать? Руки зябнут! Сколь же славен тогда рай неописный! Ликовали пе ́рсты Агния по стенам, самоцветные краски пыхали, загорались узоры звонкие. Наверху – Сам Христос-Вседержитель со Предтечею и Пречистою Матерью, в среднике – апостолы и святители, след за ними – преподобные и мученики, а затем и святые жены, а у самого основания камни выведены драгоценные: основание первое – я ́спис, второе – сапфир, третие – халкидон, четвертое – смарагд, пятое – сардо ́никс, шестое – са ́рдий, седмое – хрисо ́лиф, осмое – вири ́лл, девятое – топазий, десятое – хрисо ́прас, первоенадесять – иаки ́нф, второенадесять - амефи ́ст[2]. Это так по преданию сказано, до сего дня одни кромки осталися, и не знал бы никто того Агния и не чтил его дар с веку на век, коли бы во притворе его фреска не уцелела «Слава Ти, сотворившему вся», мир юдольний хваля ́щая присно, прочем, и не за это писание, за иное его прославили.

Дышал яблочный август, когда Агний с Терёхою храм довершали. Оцвела кудлатая таволга, чёрной вдовьей парчою облеклся камыш, вязью причудливо-пёстрой завязался мышиный горошек, иван-чаем туманили зори, в златозарных засыпая колосьях. Радость праведного истомления стыла в Агниевых руках, упокой угнездился душевный – да не на ́долго.
Раз сиживали они с Терёшею в сумраках у Княжия езера, беседу вили, много спрашивал Агний, и всё чудно ́е – вот, к напримеру, будут ли во Небесном граде, в горнем-то Иерусалиме присном иконники нужны?
– А то как же! – мычал Терентий.

– Да я думаю, почто они там? Если Господа можно зрети со его Пресвятою Матерью… Коли Бог будет всяческая во всех[3], для чего приукрашивать храмы? Выходит, лишь на зе ́мное служение дар этот нам дан. Не спасается царь многою силою, и исполин не спасется множеством крепости своея[4].
Терёха в браду пышноле ́пную ухмыльнулся:
– Ты поди ещё заслужи этой славы, ишь чего надумывает! Дано тебе дело – и спасайся им смело!
Что Агний решил ответить – не знаю, потому как и домыслить он не успел: показалась им с обонпола махонькая ладия, а в ладье сидит баба, наподобие русалки – власы долгие, в воды окунаются, синью светится рубаха лёгкая, и поёт эта баба кудесно, крупным жемчугом песню нанизывает. И жутко было Агнию, и сладостно любоваться сему видению. Ладия меж тем к берегу причалила, босоногая песенница в осоке померкла, тотчас Агний успел узнать в ней плясови ́цу с Масляной ярманки.
«Господи Господь наш, яко чудно имя Твое по всей земли, яко взятся великолепие Твое превыше небес»[5] – молвил Агний так тихо, будто камушек в озеро кинул. Терёха же сплюнул одно крепкое словцо и пояснил: «Бесстыжая это Рада, кому отрава, кому – отрада. Баба-пьявка, и неча тут зариться. Как она во Княжье езеро забралась? Иш-шь, поганая!»
А чрез день заявилася эта Рада напрямик во княжий храм в дорогих пышнотканых одеждах, серебром, жемчуго ́м расписанных, темноликая, чернобровая, величавая. Не окрестившись вошла, молча росписи оглядела, бровью плавною повела и на Агния уставилась зорко:
– Нешто в мире бывает диво этакое? Где ж видал ты чудеса, зде написанные?
– И преславней, и краше бывает! – вспыхнул Агний, на лик ея глядючи.
Ухмыльнулась Рада, пробурчал что-то грозно Тимоня, погнать её хотел, да она и сама отшествовала, а на прощанье шепнула Агнию: «Будь же заполночь подле ивы кривой, ладию мою увидишь – покатаемся». Устыдился Агний, зарделся – как ему-то идти, послушнику? Впрочем, грех ли поглядеть диво дивное? Да и кто его, Агния, завидит? А не завидит, значит, и нет искушения.
Тихо вышел Агний в ночи, от Терёхи таясь, да не прослышал бы Терентий ни шагу – больно звонко щебетали сверчки, больно гулко гоготали лягушки. В душных травах, по цепким репьям пробирался послушник Агний в позапачканом грубом подряснике. К иве корченой подошёл – в камышах ладья, а в ладье в тонкотканой рубахе восседает, прищурясь, Рада. Обернулся было Агний, прочь шагнул, а она подзывает покойно: «Не страшись, не позор краса, а погляд – не грех. Чисту оку всё будет чисто». Рассудил-пораздумал Агний да супротив её в лодку уселся, гребельки лёгкие взял, и поплыли они куда глаз глядит. Тих был Агний, что горячечный полдень, а Рада песни плела, будто косы, и слагала венки разнотравные – на себя надела да на Агния, на главу его сусального золота. Был сей венец и начало, и конец. Только тронь – всполыхнёт огонь, негасимый огонь, злочастный. Оттого и писал апостол не касатися жен вовеки[6]. Заплела вьюном руки бо ́сые окруж шеи, окруж плеч, окруж го ́ловы. Что-то свежее взвилось в нём, что-то гулкое с острой горечью измученной совести: «Боже, Господи, ужели то ́ я, то со мною, во яве, деется? Коль пресладка мне эта погибель, супротив моей воли спаси меня». Скочил Агний и кинулся в озеро, токмо к берегу и отрезвился.
Тяжкий узел на груди лёг у Агния, и Терентий неладное подозрил, по утру нашедши Агния на порожце белого каменя в отсырелой одёже спящего. Как ни пытал Терёха, не вымолвил Агний ни слова, ни полусловия. А вдобавок ко всему и оканчивать писание отказался, небольшой уголок от-где потолок за его окончил Терёня. Терентий-то, хоть и тугодум был, а кое-чего усмекнул: бабой дело смердит, хоть ты лопни!

С той поры (а может, и прежде?) стал Агний непрестанно молить о неслыханном: разрешить его от дара рукописного. Проскажи о том Терёхе или Лавру, одержимым его б огласили или попросту в затылок насвистали. Почёл Агний себя дара Божия недостойным, да и даром ли мы спасаемся? Истомила его краса мира, не о ей ревновать он хотел, а о подвиге преподобия. «Даждь ми, сыне, твое сердце…» – не руки и не дело рук, токмо сердце. Впрочем, язык об одном молит, а душа иное мелет. Рада в ей царит тёмноликая, полнорукая Рада властвует. Сызнова встретил её на злочастие – на гнедой кобылице восседала, разодета, сияючи яшмою – дикий камень, дурман, марь болотная.
– Что томишься, – говорит, – коль люба ́, можешь в замуж взять. Да одно исполни условьице (и ишь, щурится и – ишь! – како щерится!)
Отвернулся Агний и глаза рукавом окрыл, да эта-то лихва как окручивает:
– Напиши на дске моё поличие. Нешто я не хорошей пресвятых твоих? Аль не краше твоих угодников? Не небесною ли зывал меня?
Дрогнул Агний:
– Да како бы смог я, не учён коли лично́му писанию? Да и грех какой бабу на дске черта ́ть…
А Рады уж и след застывает. Маялся Агний, мотылём над свечою бился. Како насупротив сердца матерний обет исполнять? Не его была вольная воля, да и кой из него инок выходит? Что сквернить черноризъечье звание? И женатые, знамо, спасаются. Жглось, лелеялось и поличие Рады списать, описать красоту чудодейную. Заточила в клеть мысль-червоточина: «Рада, Рада, едина награда…» Налевкасил досточку и затеял работу от Терёхи затайкой.
Ну, а покамест Раду списывал, тут и сам-князь пожаловал работу смотреть. Похвалил, пославил роспись и пообещался чрез седмицу да во осьмицын день пир горой закатить и собрать на сей пир гостей-земцев со всех волостей и востроносых созвать иноземцев, стенно ́е изящнописание знающих.

В эту-то неделю окончил Агний облик Радин. А она уж тут как есть, огласилася. Снова пышная, снова парчовая, в крупных яхонтах, что глаза кошачии, мерцающих. Глянула на своё обличие и обмерла: нешто и впрямь столь чиста она, столь свя ́та, столь преславна? Преподобие Божие, диво! Спрятала досточку в ларчик серебром-малахитом разделанный и ответу ждать повелела.
На другой день грянул молебен громогласный во княжием храме, а затем уж и пир разгорелся. Усадили Терёху с Агнием одесную-ошую сам-князя, сладко потчевали, всяко тешили. В первых снедях мастеров восславили, во вторых – иззаморские гости к Агнию ластиться начали:
– Остави, – говорят, – землю сию дикую, к нам в заморье иди во учение, чудный мастер с тебя выйдет, Агний, цесарям дворцы писать будешь, весь подлунный мир, всяко царство пред тобою колена преклонят. Что же дар свой в чащобе губишь, где пресамый искусный иконник ниже нашего подмастерья!
Агний на сие так ответствовал:
– Слава Господу едину подобает. Что ж до деланья рук человеческих, всё истлеет, всё позабудется. День бо явит, зане огнем открывается, и коегождо дело, яковоже есть, огнь иску ́сит[7]. Да и может разве самый тонкий мастер делу иконному выучить? Тут не люд выучает, а Дух Святый. А Дух дышит, идеже хощет – не в Заморье одном. Да и на что нам писанье латынское?
Задивились, загневились, заспорили – как юнец свой талант хоронит?! Агний всё ж-таки не уклонился. (Да о тех ли талантах притча?) И князь, гляди, доволен сидит, в русу бороду густо покрякивает – дескать, наших мастеров не продашь, не купишь. Вкусили от вторых яств и пи́тий, а на третьих, смотри ж ты, Рада выходит, лазуритом сияя гордым и серебряны чаши разносит, чёрным горьким вином полнящиеся. Неужель она у князя во служении? А пока черно вино расходилося, новый спор на пиру затешили: пообиделся Терёха, что Агния нахваливают и рявкнул, так-мол-сяк, а куды ни крути, лик поболе, поважней будет травного былия и одежд светлоструйных, и горок, и палат малахита и мрамора. Оттого ему, Терентью, слава-честь подобает бо ́льшая. Иноземцы горланят за Агния, а русаки твердят за Терёху: прав монах, личнику выше почесть! Тут-то Рада и выставь свой ларь: «Ишь, глядите, – скалится, – письмо Агниево. Мой ли лик не краше ль иконного? Я ль Терёхиной Божьей Матери не преславнее?» Загудели ульем палаты княжичьи, все глядят, все галдят, все дивуются, а Булыга старый приложился даже во умилении и слезу обронил солону́ю. Агний-сам ни живёхонек, ни мертвёшенек, жарко кается сотворенному и опять твердит: «Отыми сей дар! Отыми сей дар тяглый, Господи!»

Люто рассерчался князь с того пиршества. Кто слыхал, будто ревностию окалился, бе бо Рада его тайной любавою, кто иное слыхал: возгордился князь писанием Агния и убоялся, что сманят латыны великочудного мастера, что и краше, и легче сможет Агний однажды писать, и кого удивит тогда храм его и живое обличие Радино? Как бы ни было, а велел князь в сыри ́цу Агния заточить, потомил неделю-иную гладом-хладом, а засим отпустить решил – по-христианскому. Токмо распорядился усечь руку ему правую, праведную, и глаза окаянны пролить. Терёху же не тронул, обратно: наградил златым выйным крестиком.
Купногласно возопили мастера великоборские, увидав изувечного Агния, пред самим царём слёзы ро ́сили, токмо царь против князю не по ́днялся, да и Агнию очей не воротишь. И всё ж не в очах и не в деснице хоронился Агниев дар: так же сердце его чудом полнилось, так же сны видел он многоцветные: хвальных Божьих угодников лики, горы горние, горы хвойные, а по горным лугам по душистым сердоликовые стонут пчёлы; вертограды, цветами овитые, а по каждому цвету – мотыль: серебринка, коричка, червля ́ница, полевица и травница крапчатая, а в душистых травах калёных бубенцами сверчки побрякивают. Камни дробные, глины виделись, из которых творится краска… Оттого и скорбел, и мучился, что ослепли вовеки руцы, что восславить не может Господа. Боже, Боже мой, вонми ми, вскую оставил мя еси: далече от спасения моего словеса грехопадений моих[8]. А ведь сам испросил этот крест вечной темени, вечного тиха.

Год за годом, и померкли светозарные ви ́денья Агния, был пострижен он в великую схиму, в нейже Фокою наречен. Жил един, пребывая в молении, строго постничая, мало спяща – просто жил, а чем проще, тем праведней, просто жить ить не всякий сумеет. До осмидесяти лет дожил Фока, убог и безвестен. Дак к чему его златоруким прозвали?
Долго, бо ́лезно кончался Фока, год и месяц лежал недвижно, смердной болью до жил источаем. Хаживал за ним мальчик-си́рота Роська. Каждый день свово последнего месяца причащался скорбный Фока с многим трепетом. День последний задремал покойно: отлегло, тело гиблое отмучило душу. Притомился сиротка Роська, вслед за Фокой прикорнул немного. Пробудился Фока ко Всенощной и мальчонку позвал: «Принеси мне иконных красок, свежу достку, олифу душистую, кисти моленные, два желтка и крещенской водицы малу ́ю крынку… Нет очей, да хоть запах, хоть ощуп помяну…» Роська снёс, понял: Фока отходит, ну, пущай впоследок поутешится. Подле Фоки принесённое добро составил и улёгся досыпать часочек. А пробудился только воутрие, первый звон колокольный заслышамши.
И невиданное узрел диво: ветхий Фока мёртв стоял над иконою, горним образом Богородицы, духоносным, лучистым, чистым. И рука, и порубок Фокины были в звонкие краски оцвечены.
----------------------------------

[1] Ср. Пс. 18:1.
[2] Ср. Откр. 21:19-21.
[3] «Да будет Бог всяческая во всех» (1 Кор. 15:28).
[4] Ср. Пс. 32:16.
[5] Ср. Пс. 8:1.
[6] «Добро человеку жене не прикасатися». (1 Кор. 7:1).
[7] Ср. 1 Кор. 3:13.
[8] Ср. Пс. 21:1,2.