Исторический роман
400-летию блаженной кончины
Священномученика Ермогена,
Патриарха Московского и всея Руси,
посвящается

Предисловие

Смута в России начала XVII века была не только мрачной эпохой кровавых раздоров и религиозно-нравственного развращения. Это было и время небывалого подъема национально-патриотического духа, время соборного согласия всего народа ради спасения Отечества. Благодарные потомки увековечили память гражданина Минина и князя Пожарского на главной площади страны. Имена этих героев, вполне заслужено, знают все — от мала до велика. Но лишь немногие современники вспоминают истинного вдохновителя народного освободительного движения России, ее духовного вождя — патриарха Ермогена¹. А между тем, борьба святителя за политическую и религиозную независимость нашей Родины достойна всяческого восхищения. Ермоген, как никто другой, понимал, что компромиссы в вопросах веры ведут страну к неминуемой гибели, а потому ни темница, ни голод не смогли сломить его воли. В годы безвластия и предательской политики семибоярщины патриарх стал для патриотов России истинным знаменем борьбы за родное Отечество. Его призывы защитить свою веру нашли горячий отклик в сердцах людей, поскольку патриотизм и православие для русского человека того времени были понятиями неразделимыми. Ярославцы писали к жителям Казани: "Ермоген стал за веру и православие и нам всем велел до конца стоять. Ежели бы он не сделал сего досточудного дела — погибли бы все".

История умалчивает о годах жизни святителя-патриота до его пятидесятилетнего возраста. Исследователям остаются только догадки и предположения. Огонь пожара выжегшего в 1579 году почти всю Казань впервые высвечивает для истории личность «гостинодворского» иерея Ермолая, будущего патриарха Ермогена. Именно ему, Бог судил принять в свои руки обретенный на пепелище чудотворный образ иконы Божией Матери. Другой страшный пожар, устроенный поляками в Москве, будет освящать уже последние дни священномученика. Предание свидетельствует, что безмолвие подземелья, где томился Гермоген, мистическим образом оглашалось звуками битв за русскую свободу, и умирающий патриарх посылал ратникам свое невидимое благословение. Несомненно и то, что святой старец духовным взором видел воспетый им чудотворный образ Казанской Божией Матери идущий во главе народного ополчения освобождать Москву.

Отдавая должное непоколебимой силе духа святителя-патриота, современники именовали его твердым Адамантом². С тех пор минуло четыре столетия, но и теперь патриарх Ермоген, украшает историю России, словно драгоценный Адамант, немеркнущим сиянием духовного подвига во имя веры и любви к своей Родине. «Его грозные речи, — как напишет протоиерей Иоанн Восторгов в дни прославления Ермогена, — будут вечным укором и всем изменникам Отечества, и всем половинчатым людям, которые колеблются и разделяются между долгом и себялюбием, между верностью и выгодою, между правдою и неправдою, между добром и злом».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЗАСТУПНИЦА УСЕРДНАЯ

Глава первая

НИКОЛА ГОСТИННЫЙ И НИКОЛА ТУЛЬСКИЙ

В год от сотворения мира семь тысяч восемьдесят седьмой³ конец мая и весь июнь на среднем Поволжье не выпало ни одного дождя. Казань, изнывающую от жары, не спасало даже наступление сумерек. Полуденный зной сменялся лишь ночной духотой. Даже дворовые собаки перестали брехать. Почуют чужака за оградой, приподнимут голову, порычат для острастки, и не более того. На торгу разговоры все об одном: «Наши-то попы почитай каждый день молебствуют, а все едино вёдро⁴. Ох, поверьте, православные, это не к добру. Прогневили мы Бога, жди теперь беды».

В церкви святого Николы, что зовется Гостиным, обедня подходила к концу. Службу правил гостинодворский священник Ермолай. Сослужил ему диакон Порфирий, еще молодой человек небольшого роста и округлых форм уже напоминавших, что пора перешивать стихарь под более солидные размеры. И хотя ростом Порфирий не вышел, зато голосом превосходил многих диаконов Казани. Словно серебряный колоколец звенел его мелодичный тенор под сводами храма. Да и за храмом, через открытые двери каждое прошение ектений было отчетливо слышно. А особливо в рыбных рядах располагавшихся сразу с церковью. Любили службу диакона прихожане. Любили и торговцы рыбой, а потому каждую неделю преподносили диакону свежую севрюгу или белорыбицу слабого посола, да еще корзину разной чистиковой рыбешки, вроде судачков да сазанов. Священник, в отличии от диакона, был высок ростом и аскетично худ. Несмотря на то, что окладистую бороду темно-русых волос Ермолая посеребрила седина, для своих сорока восьми лет выглядел он довольно молодо. Статная фигура священника, строгий взгляд серо-голубых глаз из-под нависших густых бровей внушали невольное уважение не только простым людям, но и сановным вельможам. Все же, кто узнавал Ермолая ближе, замечали в нем человека сурового лишь ко всякому злу и неправде, зато чуткого и добросердечного к кающемуся грешнику. Потому-то к гостинодворскому настоятелю за советом и духовной помощью охотно шли не только его прихожане, но и немало народа с других приходов Казани.

Пропели «Отче наш». Отец Ермолай, закрывая катапитасму⁵ услышал шум встревоженных голов и нахмурился. Не любил он нарушения внешнего благолепия службы. Вошедший в алтарь дьякон пояснил:

— Аксинья, стрелецкая женка Прохора Торопца, от духоты повалилась на пол. Она на сносях ходит, вот и загалдели бабы. Ермолай кивнул головой и продолжил службу.

На причастие Аксинию вели под руки, а она, как говорится, ни жива, ни мертва. Губы на бледном лице молодухи трясутся, а в глазах страх пляшет. Ермолай посмотрел на нее ласково, желая ободрить взглядом. Аксиния же, ответила священнику такой жалостливой гримасой, словно собиралась разрыдаться прямо здесь у Чаши.

— Почто к Господу идешь, словно овца на заклание? — уже строго спросил священник.

— Упала сердечная, — поспешил оправдать супругу муж, — а тепереча вот о ребеночке печалится. Кабы чего не вышло.

— Бог милостив, ничего худого с ребенком не случится, — уверено произнес отец Ермолай.

Вознаграждением ему был благодарный взгляд женщины и слезинка мелкой бисеринкой скользнувшая на дрогнувшие в робкой улыбке губы.

— Вот так-то лучше, — сказал батюшка и причастил женщину.

Народ подходил к кресту, а Прохор с Аксинией ждали в сторонке. После всех подошли и попросили отца Ермолая благословить на благополучные роды.

— Когда срок? — поинтересовался священник.

— Повитуха уверяет, что не сегодня, так завтра приспеет, — с готовностью ответил Прохор.

— Завтра значит, — промолвил отец Ермолай, словно что-то припоминая. Затем благословил Аксинию крестом, окропил святой водой и вдруг неожиданно сказал: — Родится девочка и назовем Агрипиной.

— Почему девочка? — с обидой в голосе спросил Прохор.

— Сам не знаю, — пожал тот плечами, — подумал, что завтра двадцать третье июня, день памяти святой мученицы Агрипины, вот решил, что девочка. А впрочем, как Бог даст.

С грустной улыбкой смотрел священник в след уходящей молодой чете. Ему самому за двадцать лет супружеской жизни Господь так и не дал детей. Скорбел он теперь не столько о несбывшихся надеждах на ребенка, сколько за свою супругу Ирину. «Тебе-то, любимый мой господине, — с горечью говорила она мужу, — Бог в утешение посылает духовных чад, а про нас баб сказано: жена чадородием спасается. Чем же я спасусь, чем оправдаюсь окаянная грешница?» И столько было этом голосе тоски, столько неизбывной муки, что Ермолаю хотелось прижать к себе жену и не разжимать до тех пор, пока скорбь любимой не перейдет в него. Он сильный, он согласен нести один все испытания посылаемые им Богом. И Ермолай прижимал к себе жену, и гладил по голове как ребенка, и шептал ей укоризненно и нежно: «Не гневи Бога, Ирина, — разве не спаслись многие святые жены подвигом духовным, не имея детей?» «Так-то же святые, а я великая грешница» — вздыхала жена. Ермолай же еще крепче обнимал ее: «А ты вспомни голубка, хоть одного праведника, который называл бы себя святым. Все именовали себя великими грешниками». Теперь Ирина смеялась, прижавшись лицом к его плечу, а Ермолай чувствовал, как намокает рубаха от ее слез.

В дом Торопца, служившего в стрелецкой сотне, пришла их родственница Матрона, десятилетняя дочь стрельца Макара Кущи. Пришла для подмоги, на то случай если начнется у Аксинии, то сбегать за повитухой Агафьей. Аксиния приходилась Матроне двоюродной сестрой, от чего отроковица, не смотря на разницу в возрасте, почитала ее чуть ли не за ровню. Женщина вышивала рубашечки для своего будущего ребенка, а Матрона сидела напротив и выспрашивала.

— А тебе не страшно рожать?

— Страшно, — отвечала Аксинья, — да только меня сегодня отец Ермолай успокоил. И уже не так страшно.

— Чего же тебе он сказал? — почему-то шепотом спросила Матрона.

— Сказал, что у меня все будет хорошо и родится девочка, — также шепотом отвечала Аксиния.

— Ах! — воскликнула Матрона, — так почем же он знает что девочка?

— У нас батюшка Ермолай все знает, — строго и наставительно сказала Аксиния, — он даже имя моей дочери знает. Будет, говорит, у вас Агрипина, да такая красавица, такая умница.

Аксиния отложила в сторону распашонку, сложила руки перед собой и закрыла глаза, словно уже видела свою красавицу дочь.

— Ах ты! Святые угоднички! — воскликнула Матрона, — так прямо и сказал что красавица?

— Ну, что красавица не очень помню, а что Агрипина, так прямо и сказал.

— А вдруг ошибается, что девочка будет. Вот наш поп у Николы Тульского тоже говорил, что раз на Покров снег выпал, то и урожай будет хороший. А тепереча старики говорят, что весь урожай погорел.

— Чего же ты своего попа, с нашим ровняешь? Дуреха ты.

— А если ты не дуреха, то растолкуй мне, почему ваша церковь зовется святым Николой Гостиным, а наша церковь Николы Тульского? Это что же, два разных Николы?

— Чего ж тут не понять-то. У нас церковь стоит возле гостиного двора, тут всякий гость купляет, да продает. Потому и Никола Гостиный. А чего вот у вас Тульским зовется, так-то, наверное, от иконы святого Николы Тульского.

— А почему Тульского, знаешь? — не унималась Матрона.

— Да отстань ты от меня, вот привязалась, как репей к подолу сарафана, — начала сердится Аксиния.

В это время в избу зашел дед Петр, по прозвищу Торопец. Он перекрестился на красный угол, проковылял к столу и сел на лавку. Аксинья тут же встала, прошла к печи и достала ухватом чугунок пустых щей, шли петровки.

— Вечерять одни будем, Прохор в караул пошел.

— Это доброе дело, служба государева прежде всего.

Дед взял краюху хлеба и, прижав к груди, стал нарезать. Все помолились и сели есть. Ели молча. А когда поели и Аксиния разлила по глиняным кружкам варенный из лесной земляники кисель, дед, вытирая намокшие усы, спросил:

— Вы тут о чем, внученьки, давеча спор вели.

— Да так, не о чем, — отмахнулась Аксиния.

— Я, дедушка, спросила ее, почему наш Никола называется Тульским, а она не знает.

— А на кой мне это надо знать, — сказала усмехаясь и поглаживая свой живот Аксиния, — это ты у нас, Матрона, через чур любопытна.

— Это она вся в меня, — сказал, смеясь, дед и прижал к себе внучку. — Ты, Матронушка, чего не знаешь завсегда у меня спрашивай, я то много все поведал на своем веку. А про Николу Тульского знаю. Вот слухайте:

— Есть такой город Тула. И приходит в этот город один вольный человек из казаков, что промышляют далеко за Киевом-городом на Днепре реке. А звали того казака, как и нашего попа Ермолаем. Как-то раз шел тот казак болотистым местом и заблудился. Туда шагнет — топко, в другую сторону пойдет — топко. Стал тогда Ермолай молить святителя Николая Чудотворца, чтобы он помог ему из того гиблого места выйти. А кругом темно, ничего не видно, хоть глаз выколи. Молится казак и видит на одном пригорке, словно светит что. Подошел, глянул и ахнул. Лежит перед ним икона, а на ней образ святого Николы. И образ тот писан во весь рост, а в руке святой Никола держит Книгу Жизни, то бишь, Евангелие. И понял тогда Ермолай, что это сам Никола Угодник ему явился в сем образе, чтобы спасти его от гибели. Упал казак на колени, облобызал икону, без боязни взял сей пресветлый образ святого Николы и пошел уже без опаски. Идет все прямо и никуда не сворачивает, а топи болотные, словно сами обходят казака стороной. Идет Ермолай, словно посуху, яко Моисей от фараона. Идет да святителю Николе молится. Так и дошел к города Тулы. А уж как пришел в город, то дал святой обет выстроить церковь в честь и память святого Николы. И построил храм Ермолай, и поставили в сем храме образ, найденный им на болотном месте, и прозвали в народе сей образ Тульским. А в то время, государь наш, великий князь Иван Васильевич повел свое войско на Казань-город, наказать неверных за вероломство их и убийства христиан, да за бесчестие храмов святых и обителей божиих. Царь крымский Девлеи-Гирей прознал о том, что русский царь идет на его сородников басурман и пошел Девлет-Гирей со всем своим войском на Москву-город. А дорога на Москву из поганого крымского царства лежит через Тулу. И коли не взять поганым Тулы, то и не видать им Москвы-города. Пришли татары к Туле войском неисчислимым, а туляки заперли ворота и давай молиться святому Николе Тульскому о даровании победы над супостатами. И взяли сей чудный образ святого Николы и обнесли его вокруг стен города. И бежали крымчаки в ужасе от Тулы. А государь наш, Иван Васильевич, воевал Казанское царство без опаски от крымчаков поганых. А уж как взяли Казань, то стали строить храмы Божии. И тогда казак Ермолай принес из Тулы список со святой иконы Николы Тульского. Поставили в Казани храм в честь Николы и внесли туда его чудотворного образа. Вот и зовется, с тех пор, храм сей святого Николы Тульского. А стрельцы, да казаки особо чтут сей храм. И ежели приезжает к нам кто из вольных людей, то сразу идут молебствовать к Николе Тульскому. Понятно, теперь тебе, внучка моя, почему наша церковь так прозывается?

Матрона обняла деда и поцеловала его в пушистую бороду.