Недавно на просторах Интернет’а довелось натолкнуться на одну дискуссию о Сталине и Церкви. И больше всего меня поразило не то, что по наименованию православные люди защищали Сталина, а то, как они оправдывали репрессии и мелочно считали миллионы ли жертв или сотни тысяч. «Я готов стать к стене, без вины, если рядом поставят двух-трех негодяев» «Пусть погибнут и невиновные, лишь бы страна очистилась от всякой *** (дряни)» «Господь Сам отберет невинных» - проносилось от строчки к строчке, где буквально, а где подразумевая. Все во имя Великой России, все во имя Святой Руси! И вот от последнего меня покоробило: не от словосочетания Святая и не потому, что я русофоб, а стало больно: если христианин, тот, кто свою страну зовет Святой оправдывает братоубийство – то что спрашивать с атеиста?

Можем ли мы во имя великой, пусть и благой цели, жертвовать чей-то жизнью? Христиане ли мы, оправдывая репрессии и (что самое страшное) репрессии против церкви, против своих же собратьев по вере и крови?!

Возможно решалась его судьба. Фирма была на взлете: расширялись, набирали новых сотрудников (вот и к ним в отдел взяли сутулого паренька-очкарика с ярко-рыжей родинкой над тонкими губами - Славку), и в курилках пошли разговоры о головокружительных перспективах, что открылись перед сотрудниками. Павел больше молчал, глубоко затягивался удушливым дымом с наслаждением, будто эти самые перспективы для него уже стали реальностью. А потом уже за рабочим столом, долго, не моргая, смотрел в монитор, думая как бы не упустить момент, как бы словить удачу и крепко вцепившись выбраться (наконец-то!) на вершину всего того, что Паша звал жизнью. И вот шанс в его руках. Накануне их отделу выдали задание разработать новые предложения по расширению производства и со всеми выкладками предоставить начальству в максимально кратчайший срок. «Приезжают англичане» - шептались в отделе. Но голова шла кругом, думалось плохо. Кофе, что старательно наводила всем худая тонкобровая Лариса, только будоражил и не помогал. И все чаще Павел убегал в курилку, - «подумать».

Александр Петрович проснулся необычно взволнованный. Причиной тому был странный сон. Сны редко снились Александру Петровичу, тем более такие. Поэтому он, вопреки своей привычке, долго лежал в постели, смотрел в потолок и размышлял, чтобы это все могло значит. А приснилось ему будто он уезжает из дома куда-то на поезде. На перроне стоит жена, дочь и теща, и молча смотрят, как он вместе с вагоном медленно плывет вдоль платформы. Он же радостно им машет рукой на прощание, а другой отбивается от настырной проводницы. - Пассажир, не хулиганьте! – кричит она, и своими цепкими тонкими руками пытается оторвать Александра Петровича от раскрытой двери. Увиденное было необычно по двум причинам: первая, как уже было сказано, Александр Петрович, редко видел сны; а вторая – было что-то в приснившемся волнительное и даже, можно сказать, грустное.

Покончить с жизнью легче, чем кажется.

Для этого даже не надо травится снотворным, резать себе вены или вешаться, — стоит только подумать, что для тебя все закончено, что жизнь больше не имеет смысла, и тогда дни становятся тягучими и блеклыми, похожими друг на друга. Тогда ты умираешь для человека и рождаешься для растения.

Жизнь Саши была именно такой — растительно-туманной. Лишь иногда он заставлял себя очнутся, шел к мосту, нащупывал перила и замирал. Вокруг цокало каблучками, шаркали чьи-то ноги, рычали, пиликали, фыркали проносящиеся машины; крутились обрывки разговоров, тренькали телефоны; сонно шумела река, гулко отражаясь от моста — и никому не было дела до одинокого паренька, что стоит прижавшись к холодным перилам. Он прозвал этот мост Мостом Безмолвия.