21 МАРТА

Я видел его. К утру, как всегда, не спалось, вышел встретить рассвет.

Как он летел! На фоне восходящего солнца — размах белых крыльев, подсвеченных розовым светом…

А отец уверял, что их не существует…

— Живи тем, что у тебя перед глазами, тем, что с тобой происходит сейчас, сегодняшним днем.

— Ты не веришь в них?

— Просто людям нужна сказка.

— А зачем такая сказка? Сказка о другом береге широкой реки, куда все равно – не добраться?

— Кому — для чего, — сказал он тогда, спокойно, но заметна была тревога в газах: заподозрил, что я ему не верю.

Они снились мне. Крылатые люди, взлетающие с другого берега над широкой гладью реки. Кто они? Почему у них есть крылья? Почему они могут летать? Как и когда научились?

Сегодня, когда я увидел его, летящего над водой, словно заболела душа, и я почувствовал зов. Лететь. На тот берег.

22 МАРТА

Сакура опустила ветви. На них распустились цветы, навстречу солнцу. Вдали виднелась Фудзи – вершина в снегу.

Философ, проходя мимо, взглянул — восхитился:

— Вот то, чего я не понимал до сих пор! Теперь закончу свой трактат…

А ветви сакуры цветущие все играли с ласковым ветром.

Художник, поражённый такой красотой, воскликнул в изумлении:

— Можно ли пройти мимо и не запечатлеть все это?

Потом достал кисти, планшет. Присел неподалеку.

Крестьянин, работавший рядом, на рисовом поле, поднял голову, и увиденным остался доволен:

— В этом году сакуры зацвели еще пышнее. Вот сила новых удобрений!

А сын его подбежал к низко склонившейся ветке, вдохнул аромат полной грудью. Пыльца полетела по ветру, оседая на волосах ребенка. Мальчик поднял голову к небу и засмеялся от счастья. В карих глазах отразились и небо, и белые барашки облаков.

Вздрогнул философ — смех сбил его с мысли. На миг остановилась кисть художника. Крестьянин же привык к веселости сына.

А ветер подхватил тот смех и отнес еще дальше, туда, где ветви цветущей сакуры клонились к окнам храма.

В Великую субботу Танька с Сержем ходили в храм. А после службы батюшка освятил куличи. А потом мама с папой еще немного задержались и сказали им побыть в песочнице у самого храма.
На бортике песочницы сидела хмурая Варька. Она не делала куличи, не строила город и замок, а ковыряла песок носком ботинка. И возила лопаткой туда-сюда.
— Ты чего? — спросил Серж у Варьки.
— Ничего, — ответила Варька и хлюпнула носом.
Таня добавила:
— Тебя кто-то обидел?
— Никто меня не обидел, — буркнула Варька и отвернулась.
Серж с Танькой стали лепить куличи, а Варька тоже не выдержала и стала лепить вместе с ними.
— А чего ты такая? — спросил Серж через некоторое время.
— Родители поссорились… — тихо сказал Варька.
— Помирятся.
— Не-а.
Серж протянул Варьке самую любимую формочку в виде лошадки. Варька взяла и улыбнулась, правда, совсем чуть-чуть.
— А ты молилась? — Танька почувствовала себя самой старшей.
— Я письмо Богу написала.

Пёс наблюдал с интересом, как над его конурой прибивали надпись. Желтая краска горела ярко, чтобы издалека можно было прочесть: «Осторожно, злая собака».

Прохожие, раньше — равнодушные, теперь стали раздражать пса: от них липкими волнами разливались злоба и страх. И он стал рычать на них, всё чаще выставляя клыки и лая до хрипоты.

— Прибить бы, экая мразь! — бросали на ходу местные грамотеи, издалека еще прочитав надпись. А умник, прослывший ученым, говорил всем, что обозлившаяся собака неисправима.

Ночами пёс, облаяв всех, и сорвав в хрипоту голос, тосковал по человеческой ласковой руке… Но надпись висела над его конурой и не давала подойти никому.

А луна улыбалась с неба, словно бы что-то предвидя.

На нее он и смотрел в тот вечер, устав от собственной злости. Шаги были необычными, неуверенными. Он гавкнул два раза, как положено, а потом затих.

Кто-то смотрел через калитку.

— И тебе, старина, не дает она спать? — добродушно спросил человек у пса, кивая наверх.

Пёс поднял голову, как будто поняв, к луне, и она отразилась в зрачках.