Вы здесь

Протоиерей Владимир Архипов: Митрополит Антоний был свидетелем Христа (Дарья Менделеева)

Страницы

Протоиерей Владимир Архипов

Духовный сын о встречах с митрополитом Антонием Сурожским

Священник, бывший духовным чадом протоиерея Александра Меня и митрополита Антония Сурожского, рассказывает о своих наставниках, а также размышляет о предназначении человека, свободе, достоинстве, их роли в духовной жизни и о проблемах современной Церкви.

Первая встреча

Отче, помните ли Вы Вашу первую встречу с владыкой Антонием? Как это было?

— Да, хорошо помню. Это был 1989 год, когда он в очередной раз приехал в Москву, и отец Александр Мень благословил нас, своих чад, встретиться с владыкой Антонием.

Эта встреча произошла в одной из квартир в центре Москвы. Собрались, в основном, прихожане отца Александра. И часа два-три, в набитой людьми квартире, в духоте и жаре митрополит Антоний вел разговор. С большой доброжелательностью искренним интересом и внимательностью, к каждому из нас. От этой встречи остались фотографии и аудиозапись.

Вопросы задавались самые различные — о сути веры, о человеке и о его отношениях с Богом. Поскольку среди собравшихся была, в основном, молодежь студенческая и молодежь, недавно окончившая вузы и работающая, диапазон вопросов был достаточно широк.

Но самое важное для меня лично — было увидеть и услышать этого человека. И удивительное впечатление от этой встречи осталось вплоть до сегодняшнего дня. Потому что по его словам, интонации, по его взгляду и всему облику было ясно, что это тот человек, которого нельзя не встретить в жизни. Он знает Того, Кому верит, Кого любит и Кому служит.

На мой взгляд, тому, кто ищет Бога, «как Он есть», обязательно посылается свидетель о Нем. Митрополит Антоний — один из них и предельно достоверный. В нем нельзя не узнать свидетеля о Живом Христе. Если не состоялась встреча с ним лично, то не все упущено — он ждет любого, кто ищет истину. Встреча состоится через аудио и видео беседы, проповеди, книги.

Первая встреча запомнилась мне еще и тем, что в то время как раз решался вопрос о моем священстве. Слишком серьезный и непредсказуемый предстоял выбор. А за ним кардинальная и неведомая перемена жизни. Были вопросы, сомнения, размышления, и я понял, что митрополит Антоний — как раз тот человек, перед которым нужно поставить вопрос: «Да или Нет», — и получить благословение.

Благословение отца Александра к тому времени у меня уже было; он, собственно говоря, вел меня к этому давно. Но поскольку я знал, что отец Александр высоко ценит и чтит близкого ему по духу митрополита Антония и бесспорно считает его выдающимся иерархом Церкви, то было бы странным, на мой взгляд, не подойти к нему с этим вопросом. Я внутренне чувствовал, что эта встреча не случайная и не только для участия в общем разговоре, но и для решения центрального вопроса жизни моей и моей семьи.

Это никак не обижало отца Александра, никак не подвергало сомнению его решение, и не было неверностью ему, тем более я знал его смиренное доверие воле уважаемого иерарха. Надо сказать, это был вообще первый митрополит, с которым я общался и, конечно, было волнительно, но мое сердце сказало: «Подойди и спроси». И владыка меня благословил на священство. Назад пути уже не было. Вот это была наша первая очная встреча.

А атмосферу той встречи вы помните?

— Она не была уже совсем подпольной, но еще и не было той свободы, которая появилась потом. За владыкой, когда он приезжал, всегда наблюдали, и я думаю, что в 1989 году, как всегда очень надежно работали соответствующие органы. Полагаю, они знали и про эту встречу, тем более молодежную.

По крайней мере, я помню, что в открытую мы об этом не говорили. По телефону общение тоже велось достаточно аккуратно — на эзоповом языке: мы уже давно научены были жить в условиях конспирации. И, если говорить об атмосфере именно как о давлении внешней ситуации, — это было немножко напряженно. Мы понимали, что эта встреча не будет одобрена всякими официальными кругами — ни советскими, ни, может быть, даже церковными.

Думаю, что большинство участников встречи именно так и ощущали, потому что те общения, которые владыка проводил в свои приезды в Москву, были конспиративного характера. В советское время, как рассказывали люди, которые эти встречи устраивали, соблюдалась абсолютная конспирация, по крайней мере, в общении по телефону. Но народ узнавал очень быстро, где и когда можно будет увидеть и услышать владыку. В 1989 году эта меры предосторожности и аккуратности проведения встреч еще не отменялись.

Что же до атмосферы внутренней — можно получить, подтверждение этому, по оставшимся фотографиям: все люди, которые слушали митрополита Антония, были затронуты живой речью, живым свидетелем и живым присутствием, скажем так, невидимого Духа. Ни одного лица на фото вы не увидите равнодушным, спящим, безразличным, скучным.

Люди, которые присутствовали на этой встрече, были, в основном, чада отца Александра?

— В основном да. Большинство из них я знал и до этого, потому что они были либо уже состоявшимися чадами отца Александра, либо те, которым уже можно было доверять, и они тоже были приглашены.

А как потом продолжилось ваше общение с владыкой Антонием?

— После гибели отца Александра мне не хотелось, да и было бы неразумно, оставаться без общения с человеком, который мог бы меня духовно вести. Тем более это было необходимо после моего рукоположения. А поскольку я его уже лично знал, то никого другого для духовного руководства и общения я и не мыслил. Было ясно: только он и никто другой, — потому что возникла такая внутренняя связь, такая полная степень доверия.

Понимаю, что выглядело это дерзко и почти неисполнимо. Потому что возможности для такого общения практически не было: я в Москве, он в Лондоне, он — митрополит, я — молодой иерей.

Рукоположен я был в 1990 году сразу после гибели отца Александра митрополитом Крутицким и Коломенским Ювеналием — глубоким и мудрым иерархом Православнной Церкви, искренне уважающим моего погибшего духовника.

Вскоре я написал владыке Антонию письмо с просьбой о духовном руководстве. Он дал согласие. Я начал пересылать с оказией ему свои письменные исповеди. А в 1993 стал активно размышлять, как мне попасть в Лондон.

В 1994 году эта поездка состоялась с помощью друзей: я поехал к знакомым, но с единственной целью, — увидеться с владыкой. И обсудить с ним вопросы, мои личные духовные, вопросы построения общины и те проблемы, которые мог доверить только ему.

«Я смотрю на тебя — и мне хорошо и спокойно»

Но вот три года — это все-таки большой срок. В этот период общение как-то продолжалось? Или оно было эпизодическим?

— Однажды я ему написал письмо, на которое он мне ответил. И это, пожалуй, была одна-единственная связь, выраженная материально, так как на исповедальные письма он не отвечал.

Но я вам хочу сказать, что близость, возникшая с ним еще до этой встречи, по самиздатовским книгам, уже тогда была для меня достаточно глубокой. И потом, когда я читал его труды и слышал слова о духовном руководстве, об отношениях священника с духовными чадами, о сути духовной жизни, его слова всегда вызывали не просто отклик, но живое и радостное обретение единомышленника. Как он сам говорил о таком попадании — слова остро « ударяли» в сердце.

Что я имею в виду? Что для внутреннего глубокого контакта нет необходимости даже в длительных разговорах, частых встречах, чтобы решать какие-то конкретные вопросы в рабочем порядке.

Достаточно было почувствовать один раз взгляд — единодушие. Достаточно было услышать голос, который говорит о том, что тебе также дорого, в первую очередь. Убедиться, что твое понимание цели жизни близко к его опыту и его размышления о вере и жизни подтверждают твои находки, естественно с учетом разницы «весовой» категории.

Митрополит Сурожский АнтонийИ, собственно говоря, это общение через всматривание и вслушивание в краткие мгновения, просто один взгляд, который отражает вечность, остается в памяти навсегда. Интонация, которая говорит о глубине связи во много раз убедительнее, чем многие слова, сказанные без этой интонации.

И это отсутствие визуального контакта на протяжении трёх лет, собственно говоря, совпадало и с той школой общения с духовником, которое у меня было с отцом Александром. Несмотря на то, что я с ним виделся очень часто — по крайней мере, несколько раз в неделю — характер нашего общения был именно в том, о чем потом я услышал у владыки Антония: уметь слышать, уметь всматриваться и вслушиваться в интонации, жесты, взгляды. И именно из всего этого извлекать тот необходимый урок и те ответы на вопросы, может быть, не сформулированные словесно, но сформулированные внутренне.

Даже мимолетного общения с отцом Александром или просто взгляда на него, когда он находился на службе или вел беседы с другими людьми, в которых можно было как-то участвовать, было достаточно, чтобы понять многое из того, что тебя интересовало.

А потом, когда я услышал рассказ владыки Антония, этот эпизод меня только поддержал и порадовал, потому что такая форма общения с учителем или духовником, оказывается, не была оригинальна, мной не придумана, — она, оказывается, существовала уже многие века.

Он рассказывал о встрече старца с тремя учениками, которые вопрошали его о своих проблемах. И когда двое из этих учеников задали все вопросы, которые могли, а третий сидел и молчал, и старец спросил: «Что же ты молчишь и ничего не спрашиваешь?» А он говорит: «С меня довольно смотреть на тебя — и мне хорошо...».

Это действительно очень реальная форма общения и, может быть, даже наиболее эффективная. Потому что в этот момент удается почувствовать глубину того, перед кем ты находишься, того, кто бесконечно искренен, говорит не от себя, но из того, что ему открывается свыше. А за словами можно потерять эту самую большую глубину — глубину сердца, которое тебе открывается.

Так что такая форма общения родилась как-то, с одной стороны, интуитивно, с другой стороны, по необходимости, — потому что, несмотря на то, что с отцом Александром я встречался часто, возможности вести с ним долгие разговоры не было.

И таким образом, я нащупал ту форму вслушивания и всматривания, которая оказалась, по крайней мере, для меня, наиболее эффективной. Потом это продолжилось с владыкой, потому что личных встреч с ним за все наше знакомство, больше десяти лет, было, на самом деле, не так уж много.

Если такой «бессловесный» стиль общения был характерен для митрополита Антония. И при этом, как известно, очень немногое из того, что издаётся сейчас под его именем, он писал лично, насколько точно книги митрополита Антония передают его идеи и его личность?

— Понимаете, действительно, кажется, что есть некое противоречие между тем, что я говорю про это общение, вслушивание, всматривание, молчание, и тем, что митрополит Антоний на самом деле очень многое сказал, и осталось много его бесед. На самом деле противоречия здесь нет.

Например, есть сборник его бесед, который называется «О слышании и делании» и проповедь «Наблюдайте, как слушаете». Главная мысль, казалось бы, проста: умение слышать слово Божие, человека, тишину, обстоятельства.

Но для этого необходим опыт внутренней тишины и молчания, не пустого, праздного, а наполненного вниманием и созерцанием. Необходимо умение отказаться от непрестанного диалога с самим собой, наполняющего суетой. Как говорит владыка, и нам это хорошо известно из собственного опыта, — в разговоре человек часто не слушает собеседника, а ждет момента вставить свое слово.

Духовная практика послушания в понимании владыки состояла в умении слышать, в умении воспринимать суть того, что говорится и даже более того — того духа, которым наполнены слова. Слушать не ушами, а сердцем, внутренним оком.

И поскольку он в совершенстве владел этим искусством — умел в молчании, в созерцании воспринимать истину Божию, — то противоречия между тем, что он много сказал и умением его в тишине принимать в себя, то, что говорит ему Господь, не было. Наоборот: он сказал только те слова, которые были свидетельством о том, что Господь ему открыл в тишине размышления, в молчании, в созерцании. Я так понимаю.

Потому что все эти слова были не от него, а от Бога, которому он был предан и которого он безмерно, бесконечно любил. Это первое.

И второе. Отвечают ли или соответствуют его книги, проповеди устные и видео, тому, кем он был наяву, тому, каков он был при физических встречах с ним? Для меня, очевидно полное соответствие между сказанным и прожитым. Когда я сейчас читаю его тексты, даже не слушая его голос, то слышу, и его голос, и его интонации. И это не есть просто эмоциональная память. Мне кажется, что при чтении работ и бесед митрополита Антония важны именно те паузы и те интонации, с которыми он говорил.

Одно дело — читатель может «проглотить» фразу безостановочно, «потоком», как церковный чтец, а можно прочитать ее, придавая свою интонацию. Будет одно звучание. Совсем по-другому она звучит, когда ее произносит автор. Если какая-либо мысль из проповеди или беседы «ударит» (выражение владыки) в человеческое сердце так остро и точно, что сердце читающего отзовется, откликнется на слова, написанные в книге, как свои собственные, они сольются с поиском и жаждой самого человека, то я думаю, что это позволит услышать и его интонации.

Решающую роль здесь сыграет чувство радости, что встретил единомышленника. То, что, собственно говоря, меня и поразило в первую нашу встречу. Я понял, что это человек целиком тот, которого не хватало в моей жизни, несмотря на то, что я был очень близок с отцом Александром. И повторяю, что это никак не конкурировало и никак не умаляло мои отношения с отцом Александром.

И человек, который настроен на постижение жизни своим сердцем и своей мыслью, через потребность задавать вопросы и честно искать на них ответы не на поверхности, а на глубине, — не сможет не узнать в словах владыки Антония внутреннюю честность и прозрачность пред Богом.

Я делаю такое предположение на основании того, что все слова владыки были отточены его опытом любви к Богу и человеку. Нельзя найти ни одной его фразы, которая не была бы прожита и молитвенно осмыслена. Поэтому они прозрачны, убедительны и услышаны свыше.

Христианство и творчество

Но получается, что тогда чтение владыки Антония или послушание владыки Антония — это был очень творческий процесс?

— Я с вами согласен, но тогда, честно говоря, не задумывался, творчески или не творчески я к этому подхожу, — по-другому, думаю, и не получилось бы. Это потом я уже стал давать себе отчет: без творческого отношения к Богу, к себе, верующим стать невозможно.

Если Бог — Творец, если Он создал такой прекрасный мир и такое чудо как человек, то интересно, как можно к этому Создателю к Его трудам, к плодам Его творчества подходить не творчески? Не следует бояться творчества только из-за того, что оно может породить гордыню. Она с не меньшим успехом рождается и без творчества.

И если человек ценит такое чудо, как свобода, то, как можно подходить к пониманию жизни не творчески? Тогда невозможно и почувствовать красоту и силу свободы. Здесь одно звено следует за другим, — и так складываются те отношения с Богом, к которым мы и призваны.

Сам Господь спрашивал людей, которые к нему подходили с вопросом, как они понимают, то что читают в Писании. Одного юношу он спросил: «В законе что написано? Как читаешь? То есть, Господь рассчитывает, что человек не только читает и запоминает, но и думает, и понимает, и поступает с рассуждением.

Здесь опять есть некая параллель со школой отца Александра, который был в такой же степени творческим человеком, как и владыка Антоний, иначе им нельзя было понять Христа в той степени, в которой они Его поняли. Потому что и тот, и другой по мере ухода в глубину отношений с Богом, все больше понимали, что находятся в начале пути. Творчество, как дар Божий, как плод непрестанной связи с Творцом открывает более глубокое понимание человеком себя самого и Бога.

Это тоже по силам только творческой личности. Так уж получилось, что и в этом отношении отец Александр и владыка Антоний были одного духа. Всматриваясь в их опыт, можно почувствовать ту творческую интонацию христианства, которая придает особую радость постижения Истины. Начинаешь понимать, что без творчества не найдешь свой путь в христианстве.

Творчески — это не значит под руководством самости и наперекор преданию. Творчество не в том, чтобы, не слыша и не видя опыта других, самоутверждаться в оригинальности. Это скорее похоже на слепоту и глупость.

Творчески можно делать абсолютно все — общаться с человеком, копать землю, убирать мусор, даже работать на конвейере. Каждый наш день может превратиться в тупой конвейер, а может в обновляющийся творческий процесс.

Разумеется, я говорю о творчестве, как об особом отношении к жизни, себе самому, другому человеку и естественно к Богу. Для этого необходима внутренняя свобода и уважение себя как личности, осознание в себе образа Божия и своего призвания быть Ему сотворцом. В отношениях с Богом дух творчества пробуждает в человеке дух сыновства, и, наоборот, дух сыновства предполагает творчество.

Со временем, вникая в опыт владыки Антония, я обрадовался тому, как он относится к такому свойству человеческой мысли как сомнение. Я благодарен ему, что он в этом естественной способности ума видит особую форму постижения человеком реальности. Для меня было важно, что он не видит никаких оснований бояться сомнения, и что нелепо исключать его из процесса постижения истины.

Сомнение — это шаг к развитию веры. Сомнение — это встреча с тем моментом, когда человек перестраивает сам себя. И сомнение никаким образом, как говорит владыка, не умаляет Бога, потому что сомнение — не угроза вере, и что в этом неизбежном свойстве ума он видит верность самому Богу. Потому что сомнение не в Боге, не в Его присутствии, а в том, как ты Его понимаешь на сегодняшний день.

Если ты не боишься встретиться с таким сомнением, значит, даже при наличии уверенности в Боге, ты делаешь следующий шаг к лучшему, более глубокому пониманию Бога и своих отношений с ним.

Слова владыки о сомнении, насколько я сейчас помню, вызывали у меня искреннюю радость. Снова, подтверждение, что ты на верном пути и не сбился в ересь. Потому что в этих словах и в этой позиции виделась настоящая свобода и удивительная доверие Богу.

И, самое главное, еще чувствовалось, насколько жив Бог, насколько сам Бог доверяет человеку, позволяет ему встретиться с сомнением, перерасти это сомнение.

Больше того, владыка Антоний говорил действительно захватывающие дух слова, что «сомнение — это источник надежды, и оно бóльший источник надежды, чем безошибочная устойчивость». Казалось бы, абсурдная фраза, но она очень хорошо отражает суть нашей жизни и суть наших отношений с Богом.

Богу не нужен безжизненный истукан, душа, не готовая развиваться и возрастать в живой вере. Нельзя строить отношения с Источником свободы, любви, творчества по чужим форматам и стереотипам. Нельзя по инструкции любить, творить, благодарить и славить Бога. Даже каяться нельзя по списку и по подсказке. Тогда, собственно говоря, душа засыхает, и человек верит не в Бога, как Он есть, а Бога, каким он создал Его сам.

И еще он тогда говорил, что сомнение разрушает модель — модель веры или модель Бога, которую человек себе построил. Потому что Бог не может представлять из себя никакую статическую фигуру, памятник, конструкцию, которая не разбирается.

Бог есть динамическая бесконечность в смысле постижения и вхождения в Его сущность. И в ходе этого процесса происходит непрекращающееся развитие и расширение сердца человека и его отношений с Богом. Соответственно, и утверждение в своей верности и любви к Нему. При этом никакие догматы о Боге не подвергаются сомнению, но утверждаются в душе человека.

Потому что иначе было бы возможно впасть в некое еретическое состояние, в ощущение, что ты достиг Бога, предела. Еретическое состояние в чем? В представлении, что Бог ограничен, исчерпан твоим ограниченным умом. Это нелепость.

К сожалению, казалось бы, когда об этом говорит владыка, это очевидно. Но, с другой стороны, очевидна психологическая потребность человека принять Бога как некую устойчивую статическую величину.

Дескать, я достиг некой высоты, а дальше вера переходит в спокойное русло: только выполняй некую инструкцию — и ты спасен. С одной стороны, это логично — с точки зрения человека, который забыл, что Бог — это бесконечность, что Бог — это величина динамичная и неисчерпаемая.

А, с другой стороны, логично то, что открыл владыка Антоний, как он понимал, что Бог неисчерпаем. Можно так сказать: мы от модели должны переходить к следующей модели. Но не к модели Бога, конечно, но от одного понимания Бога к другому Его пониманию. Это наполняет и радостью, и смыслом, и тогда явственно ощущаешь связь с Живым Богом, превосходящим все земные понятия о Нем.

Это как с человеком. Если между мужчиной и женщиной любовь приобрела какую-то статическую величину, значит, она начинает умирать. Если же люди достаточно внимательны не только друг к другу, но к жизни, и у них есть потребность размышлять, если они загорелись настоящей любовью, то их отношения никогда не войдут в состояние законсервированной величины. Они всегда будут развиваться, будут углубляться, как бы люди ни старели, и ни болели.

На самом деле, любовь между мужчиной и женщиной строится во многом по примеру развития отношений с Богом, и наоборот. Всматриваться, вслушиваться, вмалчиваться, внимать другому. Достаточно просто, как тот пример с тремя учениками у старца: «Я сижу и смотрю на тебя, и мне хорошо с тобой». Это не застой, это ни в коем случае не привычка. Привычка убивает. Это развитие, вхождение в глубину другого человека.

Возвращаясь к той мысли, можно ли узнать в тексте интонацию владыки Антония? Можно, если его мысль, его слова и его отточенные предельной честностью перед собой и Богом фразы, хотя бы одной гранью коснутся тебя, станут твоими или окажутся твоими. Если человек это переживет, то не только слова станут близки, но и сам владыка. Но для этого, конечно, нельзя пренебрегать радостью, доступной человеку: думать, думать и думать, и не бояться сомневаться.

Вы говорите, что это не укладывается в общепринятый стереотип веры. Когда нередко люди ждут искаженного послушания и указующей руки. Форточку закрыть, форточку открыть, разводиться, жениться, увольняться, не увольняться и тому подобное. Да, не укладывается. Но человек свободен, и он волен выбирать стиль своей жизни — либо он живет, верит, любит по подсказке, либо он живет так, как ему предлагает Бог, доверяя ему, вдумываясь в то, а кто же он сам. Есть ли у него дары разумения, свободы, сомнения, творчества?

Если человек исключает это из своего опыта жизни, тогда он удовлетворяется некой схемой: как положено и принято. Ведь людей очень сильно волнует, чтобы у них было, как положено, как принято, как полагается.

Им страшно: не дай Бог, сделать не так как полагается. А вдруг потом это отзовется? После смерти или, может быть, еще до смерти: если не так двинул рукой или не так что-то выполнил — некую форму, внешнюю форму твоей религиозности. К сожалению, человека менее волнует, как отзовется утрата им Бога, как Он открывает Себя людям.

Свидетель о вечности

Давайте вернемся к вашему приезду в Лондон. Что в атмосфере лондонского прихода — как вы ее помните — было привычно, непривычно, может быть, неожиданно?

Митрополит Сурожский Антоний— Когда я понял, что мне необходимо поехать в Лондон, то организовал все необходимые шаги — планы, визы, разрешения. Прилетел. Кажется, это был декабрь. В Москве снег, а в Лондоне цветы в Гайд парке. Меня приняли люди из прихода владыки Антония.

На следующий день я пошел в церковь, не помню только, в этот же день мы встретились с владыкой или на следующий. Встреча состоялась, как было договорено.

Открыл дверь собора сам владыка, но поскольку я его уже не раз видел, то не спутал с дворником или со сторожем, как вспоминают многие.

Храм был пустой, тишина. Мы сели в храме. Мне запомнилась вводная его фраза, он сказал: «Я знаю ограниченность своих сил физических, у меня есть лимит, после которого я уже должен сделать перерыв». Он назвал это время — час, то есть, сразу обозначил, что у нас будет час. Это была не дипломатия, что просто он устанет от разговора, и я ему надоем, а это была действительно просьба учесть его утомляемость или его состояние здоровья в то время.

И мы пробеседовали с ним этот час. Я сейчас не помню, что конкретно мы обсуждали. Очевидно, вопросы, которые связаны были с моим священническим трудом и мои личные проблемы. Но помню, что весь этот час разговор был очень дружеский, это было проявление искреннего внимания и заинтересованности ко мне, уважения, предельной внутренней честности с его стороны.

Как и во всей его жизни, не было ни одного мгновения, когда он «улетал» куда-то в свои пространства, и собеседник был ему не интересен. Было совершенно четкое понимание, что он весь принадлежал в этот час мне и нашему общению, нашему разговору. Плод общения — еще одно подтверждение, что мы на одной тропе к одной цели, хотя я и на очень большом расстоянии от него во всех отношениях.

На следующий день он благословил служить вместе с ним. Это был, конечно, один из самых редких подарков в жизни. Великий и необходимый. В нем было все и подтверждение благословения, и руководство, и учительство, и единство, и приобщение к его уникальному опыту молитвы за Литургией.

Это особое, переживание и глубина отношений, когда можно было сослужить такому человеку. Потому что служба владыки Антония — это свидетельство присутствия, соприсутствия с Тем, Кто соединяет собой вечность и время. Это одно из важных понятий, которое он принес, мне кажется, общение с людьми в таком живом виде — вечность. Во многих беседах и проповедях это слово одно из ключевых в его опыте. Оно как и у отца Александра звучит и живет и наполнено реальностью.

Это был человек вечности. Все, чем он делился с людьми, ему было открыто, как бы оттуда, из вечности. Когда он служил литургию, это был особый момент сопребывания. Он не работал, как иногда случается в жизни у многих из нас.

Я не хочу ни с кем сравнивать, просто констатирую факт: это было предстояние перед живым Христом, предстояние перед самой вечностью и вхождение в нее. Конечно, все мы хотели бы прикоснуться к ней, но есть те, кому это удалось и кто этим жил до смерти и живет после нее.

Слова звучали все те же самые, которые произносит каждый священник, каждый епископ, но сердца у всех у нас разные. И сердце по-разному прикасается к тому миру, к той сфере, в которой пребывает Господь, и получает оттуда разный ответ. Так вот, это было такое глубокое переживание и значимость той службы, которую совершается во время богослужения, что удалось увидеть, услышать, пережить по-новому.

В этот же день до службы у меня состоялась исповедь, что само по себе и дар, и опыт, и школа, и доверие, и любовь. Она длилась не долго, но суть ее была не в минутах и не в словах. Открыть свое сердце Богу важно, перед каким свидетелем. Важно перед свидетелем, который тебя любит, понимает. Важно, когда этот свидетель не думает о том, как он чему-то тебя научит, но когда он действительно проводник и соучастник твоего предстояния перед Богом.

И в этой исповеди, и в тех, которые бывали потом в другие разы, он много не говорил. Но многие слова были и не нужны — только по существу, и только то, как он говорит в своих книгах, — то, что ему в это время открыл Господь, то, что надо было сказать. Этот опыт исповеди и литургии, надеюсь, останется и дальше в моей жизни.

Дальше ваше общение как-то продолжилось? Как это было? Звонки, письма — как?

— Еще один момент, который потом повторился. Он, собственно говоря, был стержнем общения с владыкой. Что бы ни происходило — беседа, общение, исповедь, и уж, тем более, литургия — это было предстояние и сопредстояние, и прикосновение к живому Богу. Понимаете, живые отношения с живым Богом.

Разный уровень, разная степень, разная интонация в зависимости от того, что это — таинство, либо общение с ним, разговор. Хотя в таком ракурсе даже разговор и беседа тоже становилась таинством, потому что он говорил не оттого, что просто был мудр и образован, а потому что был свидетелем той жизни, о которой он говорил: свидетелем о вечности, свидетелем о живых отношениях со Христом и с личностью Христа.

И одно дело знать об этом, другое дело — знать это. Одно дело говорить об этом, скажем, в проповеди, потому что так полагается. И другое дело — говорить это, потому что открывается в Литургии помимо твоего ожидания, то что сам это проживаешь, а иначе по сути и быть не может. Это, как бы некая отличительная черта, которая оставалась при общении с владыкой, тем более в литургии.

А как это бывало? «Владыка что-то сказал, я не понял, но понял потом — к чему это было»? Или каждый раз информация транслировалась им с какой-то адаптацией к собеседнику? Или это была какая-то сопричастность истине вроде настроя на одну волну?

— Мне не хотелось бы говорить принятыми штампами, соответствующими «историческому моменту». Я в них не верю, потому что в них фальшь но, тем не менее, скажу, что осталось в памяти.

Я находился в алтаре с другими священниками. Минут за пятнадцать-двадцать до Литургии открывается дверь, входит владыка. И, понимаете, вошел не владыка в привычном понимании величия и значимости этого сана. Незаметный, неяркий человек, но наполненный внутренней властью не сана, а духа.

Вместе с ним вместе вошел дух истины — сосредоточенность, цельность, чистота, мирность, собранность и одновременно строгость и мягкость, прозрачность. Никакого намека, на то, что вошел иерарх и князь, и в то же время было ясно, что это князь духа пришел предстоять перед Небом.

Никакого излишнего внимания к себе. Пришла личность, которая продолжает свой внутренний разговор с Создателем, со Спасителем. Сам облачается, как все священники, омывает руки, подходит к жертвеннику, вынимает частицы. Наступила тишина не по страху перед архиереем, но по вовлеченности в его молитву и благоговение.

И все замирает, и ты понимаешь, что в этот момент возникла и прозвучала новая реальность, о которой ты знал, на которую ты настраиваешься. Вот эта реальность вошла вместе с этим человеком. Другой нет. И все остальное в это время — лишнее, исчезает, становится невидимо. Остается только вот это...

Знаете, владыка вспоминает об одном эпизоде: человек пришел в храм, он был некрещенный, долго сидел где-то на скамейке, и все пытался понять, что происходит в храме владыки Антония.

Он приходил несколько раз и пребывал, потом попросил остаться в храме одному, и чтобы владыка ушел. Потом он говорит: «Нет, здесь явно что-то есть, здесь явно что-то происходит. Никого нет, ни прихожан, ни вас, но храм не пустой, здесь нечто есть».

Вот это «нечто есть», некая наполненность — это очень точное описание того состояния, когда мы оказываемся в полноте, в глубине присутствия Духа Святого.

Вот, как мне воспринимался владыка Антоний, и его присутствие на литургии. Честно говоря, так было не только на литургии, но и в любом общении. Здесь разгадывать ничего не приходилось. Я его уже представлял себе таким, знал таким. И он воочию явил себя таким на самом святом моменте, который был и для него самым святым моментом, как и для любого священника.

Вы говорите, почему и как это? Потому что для него это была не работа, а продолжение жизни. Он в этом состоянии жил: до прихода в алтарь, во время прихода в алтарь и после ухода из алтаря он был один и тот же, и его отношения со Христом были постоянно наполнены этим живым духом. Он для него был только живым — Христос. Другого варианта для митрополита быть не могло.

Узнается ли это? Это узнается. Это узнается достаточно просто и быстро, если удается увидеть такого человека. Владыка приводил в пример слова своего духовника: «Чтобы поверить, человеку необходимо увидеть на лице другого человека печать вечности».

Вот, если ее увидеть на лице человека эту печать вечности, то вечность становится реальностью. Вечность тебя покоряет, пленяет, и ты не можешь уже не искать этого.

Не потому, что это прелесть в духовном смысле слова, а потому что ты понял — оказывается, до этого ты жил в каком-то одномерном пространстве, а тут появляется вектор, направленный вверх. Скажем, жизнь из плоскости превращается в объем, в многомерное пространство. Вот эта печать вечности на нем была.

Восприятие владыки — это автоматически настраивало на какую-то глубину? Ведь, для того чтобы воспринять нечто, человек должен быть готов это воспринять, или он, мож

ет быть, это воспримет в меру той глубины, к которой он готов. Были какие-то моменты, которые доходили позже, или это было какое-то не понимание, а, скорее, ощущение, которое автоматически настраивало?

— Было бы самонадеянно и неправильно сказать, что все понималось в то мгновение, когда возникало общение. Естественно, многие вещи, не только касательно его и других людей, часто приходят потом, уже в ходе осмысления отдельных эпизодов. Если кто обладает памятью, цепкостью.

Но главное и основное, не терялось — как в понимании владыки, так и в понимании отца Александра.

Так, отец Александр, сидя в такси, идя по дороге из домика в храм или на какое общение, мог шутить, говорить о вещах, казалось бы, банальных, житейских, «не духовных» — но он видел, что человеку сейчас было нужно именно это.

Но никогда не терялось ощущение того, что он на самом деле пребывает в «духе», где бы он не был и с кем бы не говорил. А входя в храм, вступая в алтарь, и он не надевает на себя положенные одежды, не надевает маску священнослужителя и не начинает играть роль. Он продолжал диалог с Богом, только уже за Литургией. И в этом плане они тоже были похожи.

Они жили в духе Святом, в редком состоянии Богообщения, поэтому им не приходилось менять маски, переодевать — в доме одно, по дороге другое, в церкви третье...

Не было сомнения, что этот человек есть тот, каким ты его знал изначально. Не было никаких мыслей, что сейчас ему нет дела ни до Бога, ни до тебя, потому что он занят какими-то другими высокими научными или еще какими-то проблемами. Это был человек, постоянно верный себе и Богу. И, с моей точки зрения, ни в том, ни в другом не было, никогда не ощущалось перерыва, разрыва в этом.

Скажем, как многие люди верующие говорят: «Что же, все время молиться, поститься, в храм ходить? Когда же можно будет отдохнуть от этого? Когда же можно будет в отпуск пойти?» Казалось, такая шуточная ситуация, но она не шуточная. А вот есть люди, для которых это и составляет суть жизни. Им не надо отдыхать от веры, от Бога. Вот, что я могу сказать.

«Вспомни о своем выборе» — призыв. «Тебе Господь нужен в той же степени или нет?» Возникали одновременно разные чувства — удивление, что ты оказываешься рядом, благодарности, — что ты еще рядом, и покаяния, между прочим, что ты не дотягиваешь до того, что тебе как-то свалилось с неба — возможность быть рядом. Вот такой комплекс мыслей и чувств — удивление, благодарность, покаяние.

Они были редкими источниками, той настоящей жизни и любви, к которой они пробуждали и которой зажигали. Они оба были абсолютно настоящими, чрезвычайно правдивыми. Это очень редкий человеческий феномен, его не хватает в жизни, как воды в пустыне. Поэтому при встрече с такими людьми рождается верность и готовность быть с ними.

Честность, требовательность — это их объединяло, честность, требовательность к себе самим. Правдивость, глубина искренности. Поэтому в их устах одинаково убедительно звучали слова апостола Петра: «Куда нам идти, Ты имеешь глаголы вечной жизни». Я их слышал и от отца Александра и от владыки Антония.

Вот еще одно из принятых выражений и глубоких выражений владыки Антония — глубина. Он всегда призывает своих слушателей, читателей идти вместе с ним в глубину, в глубину понимания самого себя человеком, в глубину понимания Бога, веры, жизни. И это тоже их роднило. Отец Александр тоже призывал не жить на поверхности, на таком пылеобразном уровне — там, где сдунул пыль, и дальше ничего нет. Он тоже призывал и даже такими резкими словами — вгрызаться, уходить на глубину того, чем является вера.

Страницы

Комментарии

  СпасиБо за статью о таких замечательных пастырях как Александр Мень и Антоний Сурожский. Рассказ интересен тем, что он идёт от лица пастыря, лично знавшего их. Я вспомнила, как впервые познакомилась через магнитофонную запись с личностью отца Александра, а затем через книгу его духовной дочери о нём. Позже состоялась "встреча" с митрополитом Антонием, книги, беседы которого должны быть настольными для каждого христианина.

Страницы